Русы, варяги. История, этнонимы, этимология

19.01.2017 21:51

Все средневековые источники так или иначе, каждый на свой лад, помещают варягов и русов примерно в один и тот же географический регион. И это совершенно определённо не Скандинавия.

В «Повести временных лет» русь занимает место между «готами» и «агнянами» – Готландом и Англо-Датским королевством (в иных случаях под «агнянами» разумелись только одни даны).  

Совершенно очевидно, что летописец имеет в виду южнобалтийский берег – от устья Вислы до датских земель. Здесь и только здесь, на Балтике, говорили по-славянски, а мы знаем, что, по убеждению летописца, «славянский язык и русский один есть». Сюда же помещаются варяги (как племя).

Во вводной части «Повести» они «приседят» к морю Варяжскому, в соседстве с ляхами, прусью, чудью.

Арабские писатели в своих сведениях о народе «варанков» слово в слово повторяют Нестора, как будто «Повесть временных лет» была их настольной книгой.  

У Бируни (в пересказе Абу-ль-Фиды, 1273–1331 годы) сказано, что «море Варанк (Варяжское/Балтийское море. – Авт.) отделяется от Окружающего моря на севере и простирается в южном направлении… Варанки – это народ на его берегу». Берегу – именно южнобалтийском, так как система ориентации в географических сочинениях средневековья всегда строится «от ближнего – к дальнему»: сначала должен быть упомянут «этот» берег, потом – «тот».

Кроме того, на этом же берегу, по сведениям Бируни, живут «келябии» – «кулпинги» византийских хрисовулов и «колбяги» древнерусских памятников, где они постоянно упоминаются рядом с варягами.

Между тем, еще В. Н. Татищев указал, что загадочные колбяги вряд ли могут быть кем-то иным, кроме как жителями польского Колобжега, то есть и в этом случае текстовое соседство соответствует географическому.

Заметим также, что в «Повести временных лет» и других древнерусских источниках фигурируют четыре этноса, наименования которых оканчиваются на «-яг»: варягиколбягикорляги и ятвяги (есть ещё фряги, но это не этнос в собственном смысле слова, а конгломерат). Местожительство корлягов и ятвягов известно: первые жили в пределах нынешней Франции (именование корляги можно соотнести с обозначением Каролинги), вторые – в Литве, под которой в данном случае следует понимать не столько современную Литовскую Республику, сколько пограничные районы между ней, Беларусью и Польшей.

При такой раскладке два других термина – варяги и колбяги – должны относиться к тому же географическому региону и локализоваться по соседству, в частности, в южной Балтике, поскольку «летописная» Скандинавия не предоставляет нам ничего схожего с этнонимическим словообразованием на «-яг».

Заметим, что для норманнистов колбяги вообще необъяснимы, а между тем, судя по источникам, «варяжский» вопрос неотделим от «колбяжского».

«Алфавитный перечень стран» Йакута ар-Руми (умер в 1229 г.) цитирует Бируни более пространно: «Что касается до положения морей в обитаемой части мира, то описание оных, найденное мною у Бируни, есть самое лучшее: море, говорит он, которое на западе обитаемой земли омывает берега Тандши и Андалузии (то есть Африки и Испании. – Авт.) называется Всеокружающим морем… От сих стран это великое море распространяется к северу к стране славян, и выходит из него на севере страны славян большой канал (Балтийское море. – Авт.), проходящий к стране мухамеданских болгар (Волжской Булгарии; у Нестора варяги также расселяются на восток «до предела Симова», в полном соответствии с археологическими данными о массовой миграции поморских славян в Новгородскую землю. – Авт.). Он-то называется именем моря Варанк. Это есть название народа, живущего у берегов оного, от коего оно распространяется к востоку…».

Под северной частью «страны славян» арабы традиционно и в полном соответствии с исторической действительностью VIII–XII веков понимали нынешнюю Германию – между Эльбой и Одером.

Комментатор Назир-ад-Дина Шериф Джорджанк (около 1409 года) сообщает то же самое: «Сие море, называемое Варанк, есть рукав (залив) Западного океана, который от северных берегов Испании входит посреди обитаемых стран, простираясь на север Славянской земли, и прошед… мимо страны варанков… обитаемых высокорослым и воинственным народом, простирается среди непроходимых гор и необитаемых земель до пределов Китая». Этот отрывок также сопоставим с летописным указанием на то, что варяги «приседят» к Варяжскому морю до предела Симова.

Писатели, независимые от литературной традиции, заложенной Бируни, тем не менее ни в чем ей не противоречат. Персидский учёный XIV века Казвини говорит: «Шестой морской рукав (залив. – Авт.) есть море Галатское, иначе называемое Варяжским. На восток от оного находятся земли Блид (?), Бдрия (?), Буде (?) и часть варягов, на юг равнины Хард (хазар, то есть Северное Причерноморье. – Авт.); на западе земля Франков и народа кастильского и другие, на севере Океан». Несмотря на некоторые неясности текста, очевидно, что варяги помещаются им на южный берег Балтийского моря, к востоку от Франции.

У ад-Димашки (1256–1327) читаем, что Окружающий океан от Испании «простирается к устью узкого, но длинного пролива… Здесь находится великий залив, который называется морем Варанк… Варанки же есть непонятно говорящий народ и не понимающий ни слова, если им говорят другие… Они суть славяне славян (то есть важнейшие, знаменитейшие из славян. – Авт.)».

Достоверность этому известию придаёт последний идиоматизм, бытовавший именно в земле поморских славян. Латинская надпись на надгробии поморского герцога Богуслава (умер 24 февраля 1309 года) называет его «Slavorum Slavus dux». Следовательно, ад-Димашки или его информатор черпали сведения не из книжной традиции, а пользовались сообщением очевидца, знавшего «варанков» не понаслышке.

Что касается русов, то в арабоязычной литературе, имеется прямое свидетельство очевидца – испанского еврея (сефарда) Ибрагима бен-Йакуба, путешествовавшего в 965–966 годах по землям прибалтийских славян. Он пишет: «И граничит с Мшкой (владениями Мешко I, польского князя до 992 года. – Авт.) на востоке русы и на севере брусы (прусы. – Авт). Жилища брусов у Окружающего моря… И производят на них набеги русы на кораблях с запада. И на запад от русов племя из славян. Оно живёт в болотистых местах страны Мшки к северо-западу».

В этом сообщении замечательно то, что его автор знает киевских русов, живущих восточнее Польши, но отличает от них балтийских славян и неких «западных» русов, помещая их на каком-то отрезке южного берега Балтики, западнее Пруссии и восточнее Дании.

Европейские источники во всём согласны с арабскими. Немецкий историк Рагевин (умер в 1177 году) мимоходом замечает: «А Польша, в которой живут одни славяне, на западе имеет границей реку Одру, на востоке – Вислу, на севере – русин и Скифское (Балтийское. – Авт.) море, на юге Богемские леса». Здесь русины занимают область на балтийском берегу Висло-Одерского междуречья.

В летописной статье под 1148 годом великий князь киевский Изяслав Мстиславич обменивается подарками со своим братом, смоленским князем Ростиславом Мстиславичем: «Изяслав дал дары Ростиславу что от Русской земли и от всех царских земель, а Ростислав дал дары Изяславу что от верхних земель и от варяг». И тут варяги оказываются жителями польской Балтики. Ипатьевская летопись (Ермолаевский список) сообщает под 1305 годом, что «Поморие Варязское» располагается к западу от «Кгданьска» (Данцига).

Византийский хронист Никифор Вриенний во второй четверти XII века записал, что служившие в Константинополе варанги-«щитоносцы» происходили «из варварской страны вблизи Океана». Оборот «вблизи Океана» не позволяет предполагать под «варварской страной» скандинавские земли (которые, очевидно, для Вриенния находились бы «за Океаном») – родина «варангов» может располагаться только на южном побережье Балтики.

В Никоновской летописи Рюрик с братьями и русью приходит «из немец». Этими же «немцами» предстают варяги – жители ганзейских городов балтийского Поморья, то есть бывших славянских земель, колонизованных в XI–XII веках германскими феодалами, – в договоре Новгорода с Готским берегом 1189 года Скандинавы «немцами» никогда на Руси не назывались. Сигизмунд Герберштейн был убежден, что призванные на Русь варяги были непосредственными восточными соседями датчан.

Есть только одно противоречащее свидетельство, а именно показание Кекавмена (вторая половина XI века) о том, что служивший в Византии Харальд Суровый был «сыном василевса Варангии». В данном случае Варангия – это Норвегия (хотя Харальд и не был сыном правителя Норвегии).

Но для того, чтобы понимать, почему в глазах византийца XI века Норвегия превратилась в Варангию, нам нужно выяснить, где и когда появился сам термин варяги и кого, собственно, он первоначально обозначал. Это тема последующих публикаций.

© Сергей Цветков, историк

ИСТОЧНИК:

http://pereformat.ru/2015/03/gde-obitali-varyagi/?utm_source=feedburner&utm_medium=email&utm_campaign=Feed%3A+pereformat+%28%D0%9F%D0%B5%D1%80%D0%B5%D1%84%D0%BE%D1%80%D0%BC%D0%B0%D1%82.%D1%80%D1%83%29

 

Наш комментарий

Соглашаясь с выводами автора, заметим дополнительно следующее.

Русы, упоминаемые в первой половине – середине I тыс. н. э. в разных частях Восточной Европы, принадлежали к особой ветви индоевропейцев, которая в современной лингвистике именуется «северными иллирийцами».

Часть русов ещё на рубеже старой и новой эр переместилась с севера, в частности, из Дании, с Кимврского полуострова, с северного побережья и островов Балтийского моря, на юг и юго-восток, на Средний Днепр, в Северное Причерноморье и на берега Меотиды (Азовского моря).

Во II–III веках новой эры русы обрушивались на малоазиатское побережье, переплывая на своих судах море и возвращаясь назад, к Киммерийскому Боспору.

Имя Русь некоторое время связывалось с Восточным Крымом. Русами называли аланов Подонья. В иных частях Европы также выявляются следы переселенцев-русов.

Так, низовья Дуная вплоть до конца XIV века считались русскими. С русами связано и возникновение Причерноморской Руси (будущее Тьмутараканское княжество).

Несколько веков славяно-русского взаимодействия, которое не вызывает сомнений хотя бы по причине самого соседства славян и русов в Южном и Среднем Поднепровъе, не оставили прямых следов. Есть только отдельные высказывания в «Повести временных лет»: «поляне, яже ныне зовомая Русь»«а словеньскый языкъ и рускый одно есть».

Существуют достаточно обоснованные, на наш взгляд, версии учёных о происхождении древнего славянского алфавита глаголицы от русского письма. Русы слились со славянами, усвоили славянский язык, в качестве славян воспринимались соседями, да и сами себя осознавали славянским родом, хотя и аристократическим. Русская подоснова проявляется достаточно отчётливо, в частности, в самом имени Русь, которое в конце I тысячелетия н. э. закрепилось за южным Поднепровьем и окрестностями Киева (согласно летописи, в 852 году «нача ся прозывати Руска земля»).

Приднепровско-причерноморские русы – это поляно-русы, с ними связана южная концепция начала Руси. Но на рубеже старой и новой эр на юг ушли не все русы. Оставшиеся продолжали играть активную роль в жизни северной части Восточной Европы. Мы их называем варяго-ру­са­ми. С ними связана северная концепция начала Руси.

Имя варяги возникло в среде славяно–финского межплеменного политического союза, включавшего, согласно «Повести временных лет», кривичей, новгородских словен, чудь, мерю и, возможно, весь (финский народ, наименование которого из–за непонимания переписчиков оказалось «зашифрованным» в выражении «всехъ кривичехъ»«Имаху дань варязи изъ заморья на чюди и на словенехъ, на мери и на всехъ кривичехъ...»).

Наименование варяги является славянским по структуре (ср. аналогично «построенные» слова беднягидворнягискрягиработягибродяги и пр.), однако корень вар- (вар-яги) наверняка имеет происхождение из финно-угорских языков, где варворвэр – «возвышенность, холм, высокий берег; гора, поросшая лесом; скалистый мыс». Примерно то же значение имеют варьварака в современных русских северных говорах. Таким образом, варяги – буквально «люди, живущие на берегу моря и на прибрежных островах, прибрежные жители».

В древнерусских летописях варягами называли тех, кто жил «за морем», то есть на южном, юго-восточном и, возможно, северном побережье Варяжского (Балтийского) моря.

Однако, в IX–X веках наименование варяги относилось, главным образом, к поморским славянам, в среде которых «растворилось» предшествующее, преимущественно русское население («северные иллирийцы» – русы) Южной Прибалтики.

Кстати, Балтийское море не случайно было известно восточным славянам как море Варяжское. Сам факт такого обозначения указывает на давние, прочные и длительные связи восточных славян с варягами, именно с разнообразными по языку и происхождению народами балтийского побережья.

Примерно в VII веке наименованием части поморских славян, заселивших остров Рюген вблизи Поморской бухты Варяжского (Балтийского) моря стал этноним русь.

В источниках остров Рюген называется также РугиейРутениейРусиейРуяной. Соответственно местное население – ругирутенырусинырусцыруяныраны.

Ещё дореволюционный исследователь И. Е. Забелин отмечал, что «язык их (балтийских рутенов. – А. Р.) был словенский да виндальский» («виндальский язык» – язык виндов, вендов, венедов?).

В IX веке на острове Рюген была построена крепость Аркон, где находилось капище главного бога поморских славян Свентовита (Святовита). Храм описан Саксоном Грамматиком.

Население Рюгена обладало хорошо оснащённым флотом, так что не исключено, что ещё дославянские русы, прежде всего воины, а за ними купцы, торговцы проникали по стратегическим водным путям в глубинные районы Восточной Славии.

Могло быть и так, что часть русов по пути «из варяг в греки» достигла Среднего и Южного Поднепровья, где соединилась с сородичами, прибывшими сюда раньше, в самом начале новой эры.

По крайней мере, готский историк VI века Иордан, описывавший державу готского конунга Германариха в IV веке, упоминает росомонов («народ, людей рос»), которые в союзе со славянами и гуннами разбили готов. Именно эти росомоны обусловили формирование поляно-русской традиции, с которой, в частности, связано закрепление имени Русь за южной частью Восточной Славии.

Северные восточнославянские территории находились под контролем варягов. «Повесть временных лет» под записью «год 859» сообщает о взимании дани варягами со славянско-финского населения: кривичей, словен, чуди, мери и веси. Брать дань означало держать власть над соответствующей территорией и народом, живущим здесь.

Интересны в этой связи сведения о расселении варягов в недатированной части «Повести временных лет», фрагменты которой восходят ко временам до IX века: «Варяги сидят по морю Варяжскому (Балтийскому. – А. Р.), на западе – до земли англов и волохов (т. е. до границы между датчанами и территорией, подвластной франкам. – А. Р.), на востоке – до пределов Сима (то есть от Новгорода до Мурома, до верховьев Волги, поскольку эта река течёт на восток, в страны Сима – сына Ноя, которому после потопа достались восточные страны. – А. Р.)».

Примечательно, что в восточной части подконтрольной варягам территории В. Н. Татищев локализует первоначальную Великую Русь («сея страны границы: на север до моря Севернаго; на восток по Тверь и княжение Ростовское, к югу включалось княжение Полоцкое и вся Ливония по Мемель, к западу – море Алтиское до залива Ботническаго»).

В 862 году данники восстали и изгнали варягов за море «и начали сами собой владеть», но очень скоро вновь «пошли за море, к варягам» с предложением взять власть над их землей.

Варяги пришли «из заморья». Три их князя, братья Рюрик, Синеус и Трувор со своими родами, с того времени правили теми землями, где среди прочих стоял и город Полоцк. Это была территория, на которую, в соответствии с «Повестью временных лет», издавна проникали варяги.

Рюрик и его окружение называли себя русамирусинами, что может указывать на их русско-славянские истоки. Так формировалась варяго-русская традиция в истории восточнославянской государственности. Так постепенно в северном ареале Восточной Славии, независимо от её южных районов, укоренялось название Русь.

© А. Ф. Рогалев, профессор, доктор филологических наук (г. Гомель, Республика Беларусь).

Фрагмент из книги: А. Ф. Рогалев. Белая Русь и белорусы. В поисках истоков. – Гомель: БелАНТДИ, 1994. – С. 89–92. Ссылка в соответствии с действующим законодательством обязательна.

**********************

Существует ещё одна версия о древнем населения Южной Балтии, и мы приводим её в виде статьи Андрея Пауля (см. далее).

Те, кто интересуется древней историей Балтийского региона, неминуемо должны были задаваться вопросом o языке дославянского населения этих мест. В действительности, широко известно, что начиная с раннего средневековья южное побережье Балтики населяли славянские племена, в историографии известные под общим названием балтийские славяне. Первые упоминание о славянах на юге Балтики в письменных источниках относится к концу VI века и принадлежит Феофилакту Симокатте. А что было раньше?..

 

I. O компетенции Тацита, или постановка проблемы.

В первых подробных описаниях юго-западной Балтики римскими учёными – Тацитом, Плинием, Птолемеем – эти земли называются Германией, а их обитателей – германцами.

Однако известно, что данные авторы подразумевали под этим термином не совсем то, что принято сейчас. В наше время именование германцы обозначает народы, говорящие на индоевропейских языках германской группы.

Тацит же, оставивший самые подробные описания Германии, подразумевал под германцами всю общность народов, населявших земли к востоку от кельтов, между реками Рейном и Вислой. Очень показательны в этом плане его рассуждения о венедах:

Отнести ли певкинов, венедов и феннов к германцам или сарматам, право, не знаю, хотя певкины, которых некоторые называют бастарнами, речью, образом жизни, оседлостью и жилищами повторяют германцев.

Неопрятность у всех, праздность и косность среди знати. Из-за смешанных браков их облик становится всё безобразнее, и они приобретают черты сарматов.

Венеды переняли многое из их нравов, ибо ради грабежа рыщут по лесам и горам, какие только ни существуют между певкинами и феннами.

Однако их скорее можно причислить к германцам, потому что они сооружают себе дома, носят щиты и передвигаются пешими, и притом с большой быстротой; всё это отмежёвывает их от сарматов, проводящих всю жизнь в повозке и на коне.

Язык не был для Тацита главным признаком, по которому он отделял германцев от других народов и, как можно убедиться из приведённого отрывка, под определение германцев у него попали и венеды – предки славян.

Строго говоря, Тациту вообще была известна всего одна группа варварских народов, живших к северу от Дуная и Карпат – германцы, как он называл все племена к северу от Дуная и Карпат и к востоку от галлов. В то же время, с определением более удалённых от римского мира племён у Тацита возникали проблемы.

В целом, он обращал внимание на языки и указывал на родственность или чуждость языков племён, когда ему это было известно, однако, нередко допускал при этом ошибки, как это наглядно показывает, кроме его отнесения венедов к германцам, и следующий пример с эстами.

Что касается правого побережья Свебского моря, – писал Тацит, – то здесь им омываются земли, на которых живут племена эстиев, обычаи и облик которых такие же, как у свебов, а язык  ближе к британскому… они обшаривают и море и на берегу, и на отмелях единственные из всех собирают янтарь, который сами они называют глезом.

Едва ли хоть один современный лингвист согласится в данном случае с римским историком. Язык эстов – балтского племени – не только не был галльским, но и не был ближе к галльскому, чем германские.

С точки зрения лингвистики, как раз наоборот, германские языки больше похожи на кельтский язык галлов, чем балтские. Более того, в качестве примера «языка эстов» – названия янтаря глез – Тацит приводит германское, а не балтское, слово.

С большой долей вероятности, сам он попросту не знал ни одного из языков «варварских народов», о которых писал – ни галлов, ни германцев, ни балтов, ни венедов.

Ему было известно, что народы Германии по внешнему виду и обычаям достаточно схожи между собой и отличны от римлян, однако, явно не обладал надлежащей компетенцией, и, основываясь на рассказах разноязычных источников (римлян, германцев, галлов и, возможно, венедов), мог причислить к германцам и иноязычные племена.

Таким образом, несмотря на то, что Тацит уверенно позволял себе судить и разделять варварские племена по их языкам, на самом деле выходит, что не стоит торопиться доверять ему в этом деле.

К примеру, если бы нам не было бы сейчас известно ничего, кроме сообщения Тацита, ни об эстиях, ни о балтских языках, учёные должны были бы исходить из того, что эстии были германским племенем, несколько смешавшимся с кельтами, но сохранявшим ещё отчётливо германский язык, в доказательство чего приводилась бы этимология германского слова глез. В этом случае, мы бы имели дело с совершенно ничего не имеющим с действительностью искусственным конструктом, однако, находящимся вполне в рамках научной методологии, и если бы кто-то рискнул усомниться в этом положении, то неизбежно наткнулся бы на стену непонимания и иронии: мол – давно доказано! Указанные моменты были взяты мною, единственно, как пример, насколько ложным путём может увести принятие какого-то предположения без сверки его с данными других научных дисциплин.

Имея предпосылки в виде нескольких случаев приведения Тацитом неверной информации о языках и родственных связях живших далеко от границ римского мира народов, тщательной проверки требуют и другие его сообщения. Какие вспомогательные дисциплины могут помочь в данном случае?

Археологию едва ли можно назвать надёжным источником. Такое явление, как несоответствие границ распространения материальной культуры с языковыми границами, не только хорошо известно, но даже, скорее, преобладает. К тому же, уже само сообщение Тацита о том, что эстии не отличались внешним видом и обычаями от германцев-свебов, а лишь языком, как и о том, что «венеды переняли многое из нравов певкинов» (о последних, в свою очередь, сообщается, что языком они не отличались от прочих германцев, но отличались внешне из-за смешения с сарматами), показывает, что археология в данном случае также может увести в неверном направлении. Народы, согласно письменным источникам «внешне схожие» с германцами, должны будут походить на «германцев» и по материальной культуре, которую изучает археология. Едва ли поможет в этом случае и ДНК-генеалогия, способная установить роды и происхождение, но невосприимчивая к изменениям языка.

Как известно, в восточной Германии обнаруживается немалое число носителей славянских гаплотипов, но сами эти люди, по крайней мере, их большинство, говорят на немецком, имеют немецкое самосознание и едва ли что-либо знают о своих корнях из семейных преданий. Такие же процессы происходили и во времена Тацита, как он и сам об этом повествует. Особенно жившие на окраинах, среди иноязычных соседей, племена были подвержены влиянию культуры и языка соседей. Поэтому данные всех этих источников – письменных свидетельств, археологии и ДНК-генеалогии, необходимо сверять с данными лингвистики. Науки крайне неточной, однако, в данном случае, крайне важной. Если руги, варины и прочие упоминаемые римскими авторами южнобалтийские племена жили здесь до славян, но сами не были славянами, то возможны только два варианта.

1. Если, придя на юг Балтики, славяне (в данном случае – носители суково-дзедзицкой культуры и северо-лехитских диалектов) застали эти племена на своих землях и ассимилировали их, то они неизбежно должны были перенять часть топонимики из их языка. В этом случае можно было бы ожидать и заимствования в сам язык балтийских славян из субстратного языка, но так как местный славянский язык не сохранился, топонимика является единственным источником.

2. Если перечисленные римскими авторами германские племена покинули юг Балтики до прихода славян и те осели на запустевших землях, то славяне должны были дать новые названия рекам и другим природным объектом из своего языка, каким он был в период заселения. Иными словами, в этом случае вся топонимика южной Балтики должна быть славянской.

Исходя из этих положений, у нас появляются новые возможности. Не зная, где точно проходили границы германских племён римских авторов, не зная тогдашней истории региона и процессов, здесь происходивших (возможных переходов каких-то племён частично на языки и материальную культуру соседей), на основании одной только топонимики можно узнать, говорило ли более древнее население юга Балтики на языке, отличном от славян. Из двух перечисленных вариантов, в случае юга Балтики, без всякого сомнения можно выбрать первый, поскольку здесь известно три слоя топонимики:

а) немецкая (не путать с древнегерманской!), происходящая из немецких диалектов начиная от средневековых и заканчивая современными;

б) славянская, принадлежащая к западнославянским диалектам северно-лехитской группы и датируемая временем позже разделения праславянского на различные диалекты и 19–20 вв. для Польши и до 15–16 вв. для Германии (в последнем случае преимущественно до 12–14 вв.);

в) условно называемая «дославянская» топонимика, не славянская и не германская по происхождению. Из этого следует, что до прихода славян здесь должен был функционировать какой-то другой, не славянский язык, но при этом и не германский.

Несмотря на то, что в течение вот уже нескольких веков немецкими учёными безоговорочно – настолько, что этот вопрос даже не дискуссионный – принимается, что славянские племена являются пришлыми и появились на территории современной Германии не ранее эпохи Великого переселения народов, факт наличия негерманской и неславянской топонимики был осознан здесь достаточно давно.

Попытки объяснить это «странное» и откровенно не очень хорошо сходящееся с концепцией расположения здесь германской прародины обстоятельство, неоднократно предпринимались в прошлом веке.

В первой половине XIX века распространение получило мнение об иллирийском языке загадочной германской топонимики – в немалой степени потому, что с иллирийцами вплоть до Второй мировой войны в немецкой историографии связывали носителей лужицкой археологической культуры – однако, позднее от него отказались.

Новые, неожиданные результаты дало сравнение дославянской гидронимики с гидронимикой других регионов Европы. Усилиями ряда лингвистов (стоит обратить на труды, к примеру, Ханса Краэ) удалось систематизировать множество названий крупных рек Европы, выяснив, что все они происходят от одного индоевропейского корня, а изменения их форм зависят от дополнения этих корней разными формантами и суффиксами. Эта концепция, получившая название «древнеевропейской гидронимии» и возводящая необъяснимую из языков тех народов, о которых известно проживание их в этих областях, топонимику к наследию первых индоевропейских переселенцев в Европе, давших названия рекам ещё до расхождения индоевропейских языков на разные группы, получила развитие и в дальнейшем.

В наше время она является общепринятой в немецком научном мире. При этом разными исследователями высказывались разные предположения и дополнения к этой гипотезе – например, о том, что «древнеевропейская гидронимия» могла происходить из неиндоевропейского языка (языка ещё более древних жителей Европы), либо же, наоборот, возникнуть несколько позже и принадлежать не общему для всех индоевропейцев языку, а одному из индоевропейских языков, возникшему уже после разделения древнеиндоевропейского на несколько ветвей, но ещё не развившихся в известные впоследствии языковые семьи (к примеру, Х. Крае полагал, что дославянская гидронимика Германии принадлежала «западной ветви» индоевропейцев, возникшей после их разделения на две группы – проще говоря, он пытался увидеть в ней подтверждение всё той же «германской прародины»).

По этому вопросу существует и доступно достаточно большое количество информации, начиная от «Википедии» и заканчивая толстыми академическими монографиями лингвистов, поэтому подробнее останавливаться на нём мы не станем, отослав читателя к трудам лингвистов H. Krahe, W. Schmidt’a, J. Udolph’a и других.

Обладая сильными аргументами в виде прямых аналогий названий рек в других частях Европы, что действительно будто бы подтверждает мысль о бесперспективности связи её с более поздними индоевропейским языками современным известных нам семей вроде славянской, германской, кельтской и других, эта концепция имеет и существенный недостаток. В частности, она не в силах объяснить то обстоятельство, почему в гидронимах остался «законсервирован» «древний индоевропейский язык», если население в этих местах не сменялось и потомки тех же людей, что когда-то дали названия рекам, продолжали жить здесь и дальше. Чтобы прояснить свою мысль, укажу конкретный пример.

Как и упоминалось, усилия немецких учёных самых разных дисциплин на протяжении в особенности последних 100–150 лет были направлены на сбор доказательств нахождения прародины германцев на территории северной Германии. В этом принимали участие и историки, и археологи, и лингвисты. В то время как лингвисты пытались «нейтрализовать» наличие негерманской гидронимики тем, что восходя к языку первых индоевропейских поселенцев в Германии, она не противоречит «германской прародине», археологи добились больших успехов. К сожалению, в данной статье нет возможности даже кратко разобрать ход археологических исследований и аргументацию исследователей, поэтому укажем лишь на то, что в настоящее время принимается преемственность исследованных на территории северо-восточной Германии археологических культур бронзового и железного веков вплоть до эпохи Великого переселения народов. Иными словами, по мнению археологов, в бронзовом веке сюда пришла группа индоевропейского населения, прямые предки которых жили на этих землях вплоть до славян.

Однако такое положение вещей входит в противоречие с указанными выше объяснениями лингвистов. Если названия рек были понятны и происходили из языка этого населения бронзового века, то возникает вопрос, почему они не изменялись по мере того, как изменялся сам язык, преобразуясь из древнеиндоевропейского в древнегерманский? При этом стоит предостеречь от возможных сравнений с нынешней ситуацией «консервации» топонимики в грамотном мире, где существуют общепринятые правила орфографии, в том числе и записи названий городов и рек.

Лучше возьмём пример непосредственно из интересующего нас региона и языковой среды – ещё в начале прошлого века на территории северо-восточной Германии были живы и активно применялись северонемецкие диалекты (так называемый платтдойч), в которых большинство немецких же топонимов этих мест звучало, хотя и похоже, но несколько иначе, чем они записываются на «официальном» верхненемецком диалекте, ставшим государственным языком. Таким образом, «консервация» топонимики в «письменные эпохи» не имеет ничего общего с естественными историческими процессами, а сама топонимика, как правило, изменяется вместе с изменением языка местного населения.

Поэтому одновременное утверждение об отсутствии смен населения (и языков или диалектов) с бронзового века до ВПН и объяснение дославянской топонимики не из германского, а некого «древнеиндоевропейского» языка – парадоксально. В то время как археологи и лингвисты, насколько могли, справились с поставленными задачами, историков результаты их исследований приводят в тупик, так как соединить их оказывается невозможным. И это – первый признак для сомнений и пересмотра аргументов.

Второй признак, что «что-то здесь не клеится» ещё более показателен. Это – практически полное отсутствие древнегерманской топо- или гидронимики в восточной Германии. То есть даже если допустить, что дав в бронзовом веке названия рекам, предки германцев тут же позабыли смысл этих слов и лишь бездумно повторяя фонетику донесли до нас через тысячелетия эти слова, то совершенно невозможно себе представить, чтобы, проживая здесь тысячелетиями германцы не оставили бы совершенно ни одного названия из собственно германского языка. Бывает ли такое? Давайте просто сравним. Славяне, о которых предполагается, что они населяли эти земли в 6–12 вв., после чего язык их быстро пришёл в упадок, оставили здесь в общей сложности тысячи топонимов и гидронимов. Немцы, средневековые немецкие колонисты, появившиеся здесь в 12 веке и живущие поныне, также оставили огромное число топонимики. В разных частях восточной Германии соотношение немецкой и славянской топонимики разное. В некоторых, самых дальних окраинах, например – средней и восточной Тюрингии – славянская топонимика составляет 20–30% от общего числа. В других регионах, например, Западном Поморье (на территории Германии), в восточном Мекленбурге и на острове Рюген, это соотношение иногда доходит до 60–75% славянской топонимики от общего числа. Таким образом, на юге Балтики отчётливо прослеживаются три слоя топонимики:

— немецкая (12–21 вв.), 25–45%

— славянская (?–6–13 вв.), 55%–75%

— дославянская, представленная несколькими десятками или сотнями названий.

Если принять, что последний слой восходит к бронзовому или даже каменному веку, то крайне сложно будет объяснить, как за несколько тысяч лет местное население умудрилось не оставить здесь своих языковых следов. Не помогает в этом случае и набравшая в последние два десятилетия популярность у немецких археологов версия о том, что дославянское германское население покинуло эти земли за 100–200 лет до прихода славян, так что они не встретились.

Думаю, уже сам факт наличия слоя неславянской топонимики говорит об обратном – у кого-то, в самом деле, славяне должны были её перенять! Странный тупик, в который загнали себя разработчики концепции «германской прародины» в то же время может найти простое, логичное и естественное объяснение, стоит лишь допустить, что славяне действительно не были первым населением этих земель, но не были населявшие их до славян и германцами. Тогда получится, что язык дославянской гидронимики и должен был быть языком этого древнего населения.

В качестве примера иного возможного решения вопроса, кажется полезным привести здесь историю изучения балтской топонимики восточной Германии, тем более, что будучи намеренно «замалчиваемой» приверженцами «восточногерманской» концепции, гипотеза о балтском или балто-славянском дославянском субстрате южной Балтики, остаётся во многом неизвестной русскоязычным читателям.

Как известно, история сложилась так, что после Второй мировой войны большинство исторически славянских земель Германии оказалось в составе ГДР. Участие в «Восточном блоке», где большинство стран составляли славянские, как и лояльность и сильное желание поддерживать хорошие отношения с Москвой и СССР, представляющимися именно как «русские», и соответственно – славяне, а не некое абстрактное «содружество народов», наряду с сильной зависимостью исторической науки «социалистических стран» от «линии партии», вполне предсказуемо сделали период ГДР самым «славянофильским» и благоприятным для изучения истории местных славян. Упор старались делать на то, что в колонизации повинны немецкие феодалы, сами же славянские и немецкие крестьяне не имели ничего против друг друга.

Также в послевоенное время наблюдалось и явное «смягчение» взглядов немецких историков относительно славянского заселения Германии – к примеру, оно принималось на два, иногда даже и три века древнее, чем сейчас. На этом фоне нет ничего удивительного, что в 1960–80-х годах получил развитие и интерес к дославянской топонимики. Отсутствие политических преград позволило лингвистам развивать и другие гипотезы, и одной из таких, очень интересных концепций стало объяснение дославянской гидронимики из балтских языков.

 

II. Начало изучения балтской топонимики славянского Поморья. 
Кажется, первым на родственность языка древней южнобалтийской гидронимики балтским языкам указал Л. Килиан в 1939 году в статье «Балтские топонимы западнее Вислы?» (Kilian L. Baltische Ortsnamen westlich der Weichsel // Alt-Preussen. IV, 1939). Его догадка вызвала интерес и показалась обоснованной уже упоминавшемуся разработчику теории «древнеевропейской гидронимии» Х. Краэ, разместившему в 1943 году в том же журнале одобрительную статью «Балтские топонимы западнее Вислы» (Krahe H. Baltischen Ortsnamen westlich der Weichsel // Alt-Preussen, VIII, 1943).

Речь шла об объяснении из балтских языков нескольких гидронимов на морском побережье между Вислой и Одрой: KarwenLabehnLabuhnPersantePowalkenRutzauSaulinStraduhn. Эти наработки стали основой вышедшей в 1963 году книги М. Гимбутас «Балты», переведённой на многие языки и на долгое время ставшей «классической» в своём роде.

 

III. Рассвет «балто-славянской» гипотезы.

Однако «рассветом» изучения балтской гидронимии южной Балтики стали исследования немецкого лингвиста Германна Шаля 1950–1960 годов (см: Schall H. Der Name Berlin // Berliner Heimat, 1, Berlin, 1956; Der Name Teltow // Berliner Heimat, 3, Berlin, 1960; Der Name Oranke-See // Märkische Heimat, 6, Potsdam, 1962).

В 1961 году на фиренцком конгрессе им была представлена обобщающая статья «Балтское в топонимии северо-западной Славии» (Schall H. Baltisches im Namengut Nordwestslaviens // VII. Internat. Kongreß für Namenforschung, Kurzfassung der Mitteilungen, Firenze, 1961).

В следующем, 1962 году увидела свет и ещё более объёмная работа «Остатки балтского языка между Эльбой и Вислой» (Schall H. Baltische Sprachreste zwischen Elbe und Weichsel // Forschungen und Fortschritte, 36-2, Berlin, 1962), содержащая уже 16 балтских этимологий на территории северо-восточной Германии.

Тема исследования оказалась очень плодотворной, и в 1963 было опубликовано сразу несколько его статей по данной теме (к примеру: Schall H. Kurisch-selische Elemente im Nordwestslawischen // VIII. Internat. Kongreß für Namenforschung, Amsterdam, 1963; Schall H. Berlin – ein slawobaltischer Flurname // KZ, Neue Folge LXXVIII, 1963), некоторые из которых были переизданы в 1964–1966 гг. в другой научной периодике.

Отдельно стоит упомянуть две самые большие и подробные из них: «Балтские диалекты в топонимике северо-западной Славии» (Schall H. Baltische Dialekte im Namengut Nordwestslawiens // Zeitschrift für vergleichende Forschungen auf dem Gebiete der indogermanischen Sprachen, 1964), с десятью балтскими этимологиями из региона Бранденбургской марки и Нижней Лужицы (Berlin, Berste, Ceder, Karthane, Plane, Schwieloch-See / Нижняя Лужица, Schwielow-See / Бранденбург, Spandau, Teltow, Zinna / также Zehna, Nezenna), одиннадцатью этимологиями из региона Мекленбурга и Поморья (Alkun, Ankun, Arkona, Jabel, Myzduge, Rehse, Rügen, Rugard, Sammit, Titmenteke, Warp), а также рядом наблюдений по соотношению и развитию балто-славянской топонимики у балтийских и восточных славян и попыткой определить наиболее схожие с языком дославянской топонимики исторически засвидетельствованные балтские языки и диалекты, и «Балтские гидронимы в речной системе «Верхнего Хавеля» (Schall H. Baltische Gewässernamen im Flußsystem «obere Havel», Baltistica, II (1), 1966) с балтскими этимологиями 27 водоёмов в регионе расселения племени стодорян (Havel, Baalen-See, Zinow-See, Görtow-See, Jäthen-See, Jamele, Krams-See, Kukasbruch, Labus-See, Leussow-See, Lanz-See, Langhäger-See, Leuwitzbruch, Pomel-See, Pagel-See, Prälank-See, Priepert-See, Peutscher See, Plätlin-See, Reeks-Graben, Röblin-See, Stendlitz See (2x), Stieg-See, Trebbower See, Zühlen-See, Schwaberow-See, Wangnitz-See).

Конечно, далеко не все наработки Г. Шаля бесспорны, а некоторые места действительно слабы. Однако общее направление исследования определённо было подмечено им верно – многие из южнобалтийских топонимов имеют прямые параллели в балтских землях и не требуют таких сложных реконструкций по корням из таких же реконструируемых и не сохранившихся индоевропейских диалектов, как «древнеевропейская гидронимия». Это – прямые соответствия двух живых языков, что очень важно.

При этом сам Г. Шаль придерживался позиции В. Н. Топорова об изначальном единстве балтских и славянских языков, и отстаивал идею не только балтской, но и балто-славянской принадлежности южнобалтийской гидронимики. Балто-славянский язык топонимики восточной Германии в таком понимании получался практически «праславянским языком». Для историка это значило бы, что тот древний индоевропейский народ, пришедший сюда в эпоху бронзы и остававшийся до средневековья, был славянами и их предками, а не германцами, что, в свою очередь, входило бы в полное противоречие с укоренившимися в историографии представлениями о восточных германцах и славянской прародине.

В 1966 году в двух разных журналах были опубликованы статьи такого крупного и авторитетного в сфере балтийско-славянских языков учёного, как В. Н. Топоров, являющиеся продолжением друг друга (Топоров В. Н. О балтийских элементах в гидронимии и топонимии к западу от Вислы // Slavica Pragensia VIII, 1966; К вопросу о топонимических соответствиях на балтийских территориях и к западу от Вислы // Baltistica, I (2), Vilnius, 1966). Дав крайне лестную характеристику наработкам Г. Шаля и назвав их «превосходными», В. Н. Топоров значительно расширил список балто-славянской топонимики южной Балтики.

Приведём разъяснение В. Н. Топоровым существа обозначенной проблемы и предлагаемого её решения (цитируем).

В этой заметке предполагается привести ряд фактов, относящихся к ареалу, лежащему к западу от Вислы, где благодаря превосходным работам Г. Шаля обнаружено значительное количество водных и местных названий, проще всего объясняемых с помощью балтийского языкового материала. Количество названий такого рода уже сейчас может быть, видимо, увеличено на много десятков.

Не приходится сомневаться, что в польском Поморье и далее к западу – в Померании, Мекленбурге, Гольштейне (и даже южнее по Эльбе и Одеру) общее количество «балтийских» элементов в гидронимии и топонимике исчисляется сотнями.

Здесь не место вдаваться в дискуссию о том, что представляют собой эти «балтийские» элементы. Достаточно лишь указать, что определение их как «индоевропейских» было бы излишне широким (не говоря уже о том, что некоторые названия встречаются реально лишь в балтских областях), а традиционное называние этих элементов «славянскими» – в одних случаях не вполне удовлетворительно (поскольку при наличии в славянских языках данного аппелятива, они не знают соответствующего топонимического названия, хорошо представленного в балтских областях, не говоря уже о ещё более очевидных случаях).

Тем не менее, именно на этой территории (как, например, и в бассейне Днепра, особенно в верховьях его) в отличии от современной балтийской территории отмечены такие названия, которые по праву можно назвать «балтославянскими» в том смысле, что они в таком же точно виде продолжают появляться, в одной стороны, на смежных славянских (польских, кашубских, полабских, лужицких) землях, а с другой стороны, на балтийских (ср. *Bebr-: *Babr-: *Bobr-: *Berz-: *Berz-: *Grab-: *Krak-: *Lank-: *Lonk-: Lenk-: *Leip-: *Liep-: *Lip-: и др).

Когда такие названия находятся на славянской территории, их, не задумываясь, считают славянскими; когда они отмечены на балтийской территории, существует полная уверенность в том, что эти названия балтийские. Логически оправданно такие примеры считать балто-славянскими (как и территории, где они встречаются).

Исторически же такие названия, видимо, целесообразно относить: во временном плане – к эпохе, для которой бессмысленно разделение на балтийский и славянский (или потому что этого разделения не было, или потому что оно не было обнаружено), в пространственном плане – к территории, где дольше всего удерживались общие балто-славянские формы, и размежевание наступило позже, чем в других местах, или вовсе не наступило (случай каш. karva, лит. karve и др.)» (Топоров В.Н. «О балтийских элементах…, 1966, с. 255257).

При этом окажется, вероятно, что территориально «балто-славянский» был приурочен к областям, примыкающим к историческим балтским территориям с запада, юга и юга-востока, и что хронологически он следовал за периодом существования древних балтийских диалектов до выделения из них тех периферийных группировок, которые впоследствии развились в славянские языки» (Топоров В. Н. К вопросу о топонимических соответствиях, 1966, с. 104).

Хорошо известно, что Владимир Николаевич Топоров придерживался мнения об изначальном единстве языков балтов и славян. Здесь не место для разбора аргументов за и против такой гипотезы, но стоит отметить, что в упрощённом виде эта концепция подразумевала происхождение славянских языков в процессе обособления периферийных балтских диалектов. О таких перифериях и шла речь в приведённых выше цитатах. Несмотря на то, что мысль передана максимально дипломатично, смысл сказанного в том, что территории «балто-славянской» топонимики и были бы «прародиной» славянского языка. Так как в научном мире до сих пор «славяне» – термин лингвистический, то это означало бы и нахождение здесь славянской прародины. Следующий исторический вывод, неизбежно следующий из всего этого – большей части «восточных германцев» в языковом смысле (кроме готов), на юге Балтики не было бы вообще. Варины, руги, вандалы и прочие, известные уже по римским источникам племена, оказались бы праславянами.

 

IV. Крик бессилия.

Думаю, не стоит особо объяснять, что даже в самый «славянофильский период» истории Германии такие идеи встретили жёсткое неприятие со стороны приверженцев «германской прародины». Критика не заставила себя долго ждать, и пришла, ожидаемо – из Германии, от также занимавшегося в это время изучением топонимики ГДР лингвиста Теодолиуса Витковски.

Упомянём две его статьи, посвящённые критике Г. Шалля и В.Н. Топорова: «Берлин – балтское название?» (Witkowski T. Berlin – ein baltischer Name? // Zeitschrift für vergleichende Sprachforschung auf dem Gebiete der Indogermanischen Sprachen, Bd. 80, 1966) и «Балтские названия западнее Одры?» (Witkowski T. Baltische Ortsnamen westlich der Oder? // Donum Balticum. To Professor Christian S. Stang on the occasion of his seventieth birthday 15 March 1970. Edited by Velta Ruke-Dravina, Stockholm, 1970).

Последнюю статью Т. Витковски оформил в виде некого собрания тезисов, очевидно, считая её разгромной и начав словами:

В нескольких публикациях Германн Шалль и В. Н. Топоров объявили старый топонимический материал западнее Одры балтским и частично пришли по этому объяснению к важным заключениям. Потому, стоит поставить вопрос:

1. Имеются ли западнее Одры топонимы, которые необходимо объяснять из балтского (к примеру, из одного из балтских языков)? Вопрос можно сформулировать и иначе: не могут ли названные балтскими топонимы быть объяснены из славянского или других языков?

2. Какие последствия будет иметь, если бы имелись имена, объясняющиеся только с помощью балтского?

3. Существуют ли исторические или другие свидетельства присутствия балтов в регионах западнее Одры?

Методологически целесообразнее представляется ответить сначала на третий, а потом на первый и второй вопросы.

1.0. Не имеется ни малейших исторических свидетельств присутствия балтов западнее Одры. Это достоверно по крайней мере для времени около 1000 или 1200 гг. н. э. и множества более ранних эпох.

1.1. Напротив, на рубеже эр области западнее Одры, согласно историческим и археологическим источникам, были населены германцами (частично также кельтами)» (Witkowski, 1970, S. 562).

Далее следуют «археологические» аргументы о наличии в раннесредневековой восточной Германии славянской материальной культуры и отсутствии «балтской», а также разбор нескольких этимологий Г. Шаля, для которых критик предложил славянские или скандинавские этимологии, подводя итог:

3.0. Однако этим (предшествующими аргументами против балтских этимологий. – Прим. авт.) нельзя отрицать, что такая топонимика действительно может существовать. Важным критерием для проверки подобных топонимов в первую очередь должно стать наличие в них словарного материала, известного только из балтского.

Штанг (Stang, 1966, S. 79) составил список таких слов, известных только из балтского. Этот список может очень пригодиться для дальнейшего исследования топонимического материала. В остальном, стоит обратить внимание, что Штанг отчётливо принимает, что «не все слова, о которых здесь (в «списке». – Прим. авт) идёт речь, изначально были ограничены лишь балтским» (S. 7)» (Witkowski, 1966, S. 568).

Таким образом, Т. Витковски был настолько против «балтских» этимологий, что призывал использовать для балтских этимологий только слова, не имеющие аналогов в других языках, особенно – славянских. При известной общей схожести балтских и славянских, на деле это означает очень большую затруднительность выведения каких-либо балтских этимологий на славянских территориях в принципе. Как известно, большинство топо- и гидронимики связано с качествами, местоположением или другими особенностями местности, выражающихся обычно по цветовым, величинным и прочим признакам или характерных для местностей обитателей – животных и растений. В большинстве своём, это как раз «общие» слова для балтов и славян, причём во многих случаях – известные и в других индоевропейских языках. Однако понимая и даже признавая, что и «специфично балтские» топонимы могут быть найдены в Германии, он оставляет себе «выход» в виде повторного «пересмотра» и таких слов на основании сомнений в их изначальной «балтскости» (имеется в виду, что, цитирую, «известные исключительно по балтскому словарному материалу» слова могли быть заимствованы балтами у славян).

Несмотря на наличие, на первый взгляд, здравой мысли о том, что в регионах, где достоверно жили славяне и неизвестно, чтобы жили балты, славянские этимологии должны получать приоритет, иначе, чем «криком бессилия», такую критику не назовёшь.

В самом деле, разве серьёзно предлагать и даже пытаться закрепить это неким «негласным правилом» или договорённостью использовать для этимологии из балтских не весь имеющийся словарный запас, а некий «список редких слов».

 

V. Слабые и сильные стороны балтских этимологий.

Действительно, на «общие рассуждения» Т. Витковского о том, что такая топонимика теоретически могла происходить из славянского языка или каких-то странных реконструкций по скандинавским корням, Г. Шаль предлагал прямые аналогии в топонимике южной Балтики и заведомо «балтской» Прибалтики.

Что бы ни говорили и ни думали по этому поводу сами лингвисты, любому, кому приходилось сталкиваться с подобными проблемами, известно, что методика этимологии достаточно просто позволяет «реконструировать по корням» (то есть объяснять значения слов из исторически не подтверждённых и неизвестных форм) одни и те же слова из самых разных языков.

Особенно сложно дело обстоит с древними индоевропейскими языками и словесными формами, так как основа лексики, к примеру, в древнегерманских, кельтских, балтских, праславянском, древнеиранских и древнеиндийских языках была во многом схожа.

Собственно, именно на это обстоятельство и пытался указать критиковавший Г. Шаля Т. Витковский, предлагая использовать для «балтских этимологий» только список слов, которым нет аналогов в других родственных индоевропейских. Наиболее просто его мысль можно сформулировать словами: «вывести топонимику восточной Германии из балтских вполне возможно, но так как у нас нет сомнений относительно того, что до славян здесь жили не балты, а германцы, то и выводить её следует только из германских или славянских».

Однако подобно тому, как археологи, находя какую-либо вещь, для выведения связей сначала ищут ей прямые аналогии, а лишь потом более далёкие, так и в лингвистике прямые аналогии должны приниматься в качестве аргумента высшего уровня, чем «реконструкции по корням» слов, о действительном существовании которых не имеется подтверждений.

Подводя итог, можно отметить, что многие этимологии Г. Шаля – те, которые выведены им по «реконструируемым формам» или предположение цепочки заимствований, исторически не находящих подтверждения (к примеру, предположение о заимствовании в язык рюгенских славян из финно-угорского через балтское посредство названия острова), действительно, следует признать спорными и рассматривать наряду с другими возможными.

Являясь в своём роде «первопроходцем» и находясь ещё и под сильной критикой научного сообщества своей страны, Г. Шалю, посредством приведения многочисленных прямых аналогий, тем не менее, удалось указать на практически неоспоримое обстоятельство – очень тесную связь между языками балтских народов Прибалтики и их западных соседей, балтийских славян.

Разумеется, славянские и балтские языки и законы словообразования в этих языках очень схожи. Поэтому теоретически ни у кого не вызвало бы удивления то, что одинаковые по формам топонимы возникали бы у балтов и у славян независимо друг от друга. Однако то, что идентичные слова возникали или известны только у балтийских славян и балтов и при этом исторически неизвестны у других славян, более чем наглядно говорит о том, что между обеими группами народов должна была быть какая-то особая, близкая связь, нежели просто общие связи балтских и славянских языков.

 

VI. Kонцепция германско-славянской преемственности Й. Херрманна.

Ключевой фигурой в изучении славянской истории восточной Германии прошлого века, без сомнения, был археолог Йоахим Херрманн, проводивший идею о преемственности славян и древних германцев, при этом версия о дославянской «балтской топонимии» явно была несовместима с концепцией славянско-германской преемственности.

Работы лингвистов Э. Айхлера, Р. Фишера и Г. Шлимперта просто упоминали, что дославянский субстрат имеет либо германское, либо ещё более древнее – древнеевропейское – происхождение. Попытки объяснить дославянскую топонимику на севере ГДР из балтского признавались несостоятельными (Fischer R., Schlimpert G. Vorslawische Namen in Brandenburg // Zeitschrift für Slawistik 16, 1971) или же о них уже и вовсе не упоминалось (Eichler E. Zur ältesten Flußnamenschicht im Leipziger Land). 

В итоге, в изданном Й. Херрманном в 1985 году и ставшем на долгие годы образцовым сборнике междисциплинарных исследований средневековой славянской истории ГДР «Славяне в Германии» рассмотрение вопроса о дославянской топонимике было предоставлено Э. Айхлеру и Т. Витковскому, которые даже не рассматривали возможное решение вопроса балтскими этимологиями.

Впрочем, эффект от этого, скорее, можно назвать обратным, так как при ближайшем рассмотрении и нанесении на карту «древнегерманской дославянской гидронимии» указывается, что вся она компактно сосредоточена на небольшом участке бассейна реки Гаволы и её притоков, в южной половине современной федеративной земли Бранденбург. Из чего перед историком неизбежно возникает вопрос: если германцы, жившие здесь до славян, так хорошо прослеживаются по топонимии в одном месте, то полное отсутствие древнегерманской топонимики в других местах должно говорить о том, что там германцев не было. Проще говоря, во всей восточной Германии на основании этих данных можно принять проживание самое большее – одного германского племени – на той территории, где в славянские времена проживало племя гаволян/стодорян.

Не лучше эти данные сходятся и с концепцией «древнеевропейской гидронимии». Если принять, что наличие древнегерманской гидронимии было характерно и подтверждается для древних германцев, то та гидронимия, которую напрямую из германского вывести невозможно, должна быть принята не неким «законсервировавшимся» свидетельством языка предков германцев, а свидетельством наличия индоевропейского языка, отличного от германского. В противном случае, из «древнеевропейской гидронимии» повсюду должна была образоваться «древнегерманская», а не только в одной области Бранденбурга.

Концепция Й. Херрманна о значительной степени преемственности древних германцев и балтийских славян во многом была пересмотрена после объединения Германии. Длительное разделение страны на западную и восточную части привело к сложению двух, если можно так выразиться, независимых «исторических школ»: условно их можно назвать «Берлинской» (под сильным влиянием Й. Херрманна) и более поздней «Кильской» (под сильным влиянием М. Мюллера-Вилле).

В самых общих чертах можно сказать, что для западногерманских археологов было более характерно датировать появление археологической культуры балтийских славян ближе к VIII веку (на основании археологического материала Вагрии и Нижней Саксонии), но уже в 1990-е и особенно в 2000-е гг., схожую позицию заняли и многие восточногерманские исследователи, в том числе и работавший с Й. Херрманном П. Донат (сам Й. Херрманн не изменил своего мнения до самой смерти и пытался приводить всё новые и новые аргументы верности своей концепции – отчасти очень убедительно).

К этому времени относится «пересмотр» не только датировок и выведение культурных связей в археологии, но и новый пересмотр дославянской топонимии восточной Германии.

Из наиболее интересных работ на эту тему можно упомянуть совместную статью археолога П. Доната и лингвиста Р. Фишера, до этого принимавшего участие в поисках славянско-германской преемственности в 1980-х, «Начало славянского заселения западнее Одры» (Donat P., Fischer R.E. Die Anfänge slawischer Besiedlung westlich der Oder // Jahrbuch für brandenburgische Landesgeschichte, Bd. 45, 1994), в которой была обозначена новая концепция «древней истории Германии». Более новые междисциплинарные исследования Мекленбурга выдержаны в подобном ключе, так как курировались всё тем же археологом.

Подойдя в названной статье как можно более критично к проблеме дославянской топонимики и «вычеркнув» из неё несколько десятков названий, у Р. Фишера всё же остался ряд названий крупных и средних рек, отбросить которые методологически не представлялось возможным в виду их очень ранних и частых упоминаний в схожих формах, как не представлялось возможным и объяснить их из славянского или германского языка.

Таким образом, исследователям пришлось констатировать невозможность разрешения проблемы наиболее раннего периода славянской культуры в Германии на основании современных данных. Независимо от того, насколько велико число дославянских названий в Германии, сам факт их наличия говорит о преемственности славян с более древним населением, носителями негерманского языка. Попытки обосновать позднюю датировку славянской культуры в Германии по «типологии» (полностью умозрительной) керамики и дендродатам, в этом случае указывают как раз на несостоятельность археологов.

 

VII. Новые исследования.

Новый импульс изучение балтской топонимии южной Балтики получило достаточно неожиданно от профессора Юргена Удольфа, специализирующегося на изучении топонимии – от славянской до германской и индоевропейской. Неожиданно – потому, что этот достаточно известный в Германии учёный, в целом, является приверженцем и разработчиком как раз «древнеевропейской» концепции дославянской топонимики Германии и Польши (эта проблематика даже стала темой его диссертации в 1990-м году).

В Германии уже много лет ведутся научные программы по составлению полных этимологических справочников по топонимии Германии, в рамках которых систематически изучаются все известные для современных административных областей названия, включая ныне уже не существующие. В рамках этого проекта в 1998 году было положено начало систематической работе над составлением многотомного «Топонимического справочника Нижней Саксонии» (Niedersächsische Ortsnamenbuch), работу над отдельными томами которого вели Й. Удольф и К. Каземир. В 1999 году вышла и первая его статья на тему балтских этимологий – «Балтское в Нижней Саксонии?» (Udolph J. Baltisches in Niedersachsen? // Florilegium Linguisticum. Festschrift für W. Schmidt zum 70. Geburtstag, Frankfurt/Main, 1999), название которой уже можно сказать традиционно начиналось с вопроса о балтском происхождении древнейшего топонимического слоя.

После рассмотрения 13 топонимов (Bordenau, Bründeln, Cramme, Denkte, Dolgen, Dransfeld, Duderstadt, Goslar, Ihme, Jürstenbostel, Lühnde, Sarstedt, Scharzfeld), находящихся, к слову, на юге Нижней Саксонии, то есть в землях, достаточно далёких от «классического» славянского заселения к северу и западу от Эльбы, вблизи гор Харц, название которых также вызывает сложности с объяснением его из германского, исследователь замечает: «если приведённый здесь материал, в основе своей говорит о том, что между гидро- и топонимией юго-востока Нижней Саксонии и Балтики существуют особенные связи, и это явление естественно вписывается в уже известную картину особого положения балтских языков, так, что может даже составится впечатление, что балты оставили эти названия в Нижней Саксонии (Dransfeld, Ihme, Jürse, Lühnde!), то с самого начала можно ожидать, что соответствующие, тесно связанные с балтскими языками названия, представлены также и в областях между Нижней Саксонией и Балтикой» (Udolph J. 1999, S. 505), уходя, таким образом, от поставленного в названии статьи вопроса (сам он, при лестных отзывах в адрес Г. Шаля, как и было сказано выше, придерживался концепции «древнеевропейской гидронимии»).

Впрочем, положительный ответ на этот вопрос был дан им в 2006 году в совместной статье с К. Каземир «Значение балтского для изучения нижнесаксонской топонимики»: «Однако, уже сейчас топонимы, выявленные в ходе изучения четырёх административных округов, говорят определённо, что поставленный вопрос «Балтское в Нижней Саксонии», является не вопросом, а утверждением» (Udolph J., Casemir K. Die Bedeutung des Baltischen für die niedersächsische Ortsnamenforschung // Baltu onomastikos tyrimai, Gedenkschrift Alexander Vaganas, Wilnus, 2006, S.133).

После систематического изучения нескольких административных округов Нижней Саксонии (четыре тома из запланированных 28), число топонимов с балтскими и славянскими этимологиями (преимущественно, балтскими) увеличилось уже до 42 (Aspa, Asseburg, Assel, Bartofelde, Barum, Besingen, Bodeken, Bordel, Bördel, Bordenau, Börßum, Bortdorf, Bothfeld, Bründeln, Cramme, Denkte, Dolgen, Dramfeld, Dransfeld, Drütte, Duderstadt, Eckerde, Esebeck, Goslar, Heiningen, Ihme, Ilten, Jühnde, Jürstenbostel, Lameste, Lonau, Lotbergen, Luthe, Lühnde, Mülingen, Otternhagen, Rhumspringe, Sarstedt, Seinstedt, Seulingen, Üfingen, Waake). При этом Й. Удольф разбивает их на четыре группы.

1) Топомины, образованные от названий водных объектов (Otternhagen, Dramfeld, Duderstadt, Ihme, Jürsenbostel, Rhumspringe), в свою очередь, восходящих к «древнеевропейской» или близкому к ней слою гидронимики. Балтско-германские связи здесь представлены более тем, что схожие названия встречаются как на Балтике, так и в Нижней Саксонии.

2) Вторая группа названий содержит основы или элементы, которые невозможно объяснить из германского, так как для этого не находится не малейших апеллятивных сходств, либо соответствующие подразумевающиеся корни не стали продуктивными в германском лексиконе. В этом случае (например, Börßum, Heiningen, Lühnde) балтский является основой для объяснения этих названий, в ином случае необъяснимых.

3) Третья группа названий содержит названия, родственные которым хотя и известны в германском, но вместе с тем, чтобы прийти к убедительному объяснению этих названий, потребовался бы балтский источник.

4) Группа названий (Dolgen, Üfingen), содержащая основания, известные в германском, однако, соответствующая степень вокализации которых неизвестна в германском и известна только в балтском (Udolph J. 2006, S. 131-132).

Можно упомянуть и ещё более современную (2011 год) статью этого исследователя: «”Балтское” и “славянское” в северо-немецких топонимах» (Udolph J. «Baltisches» und «Slavisches» in norddeutschen Ortsnamen // Interferenz-Onomastik. Namen in Grenz- und Begegnungsräumen in Geschichte und Gegenwart, Saarbrücken, 2011), во многом повторяющую статью 2006 года, и содержащую 32 этимологии, многих из которых ещё не было в более ранних статьях, в то время как некоторые более ранние не были здесь приведены (Bordel, Bördel, Bordenau, Bortdorf, Bortfeld, Borbeck, Borthrun, Bordine, Barmke, Bartofelde, Bardowick, Bardwijk, Bahrenfleth, Börßum, Dolgen, Dransfeld, Heiningen, Ilfeld, Illede, Ilisun, Ilsede, Miele, Ilten, Ihme, Ehmen, Jürstenbostel, Jürsenbach, Lameste, Lühnde, Mülingen, Seinstedt, Üfingen).

История южной Балтики до 8 века является практически чистым листом, и здесь возможны очень важные варианты развития событий, достоверно прояснить которые мы едва ли сможем без привлечения принципиально новых источников. Со своей стороны могу выразить лишь личное мнение о том, что «странная» балто-славянская топонимика является ключом к пониманию всей истории региона. Связи, выявляемые между «восточными германцами» (кабинетный искусственный термин), балтами и славянами с первого тысячелетия н. э. или даже первых 1,5 тысяч лет, на самом деле ещё намного более тесны, а сходства – поразительнее, чем принято считать.

С достаточной степенью уверенности можно предположить, что такие культурные феномены, как взаимопроникновение и значительное единство циркумбалтийской культуры, берут своё начало в эпохе гораздо более ранней, чем средневековье. Более того, поздняя эпоха Великого переселения народов и раннее средневековье стали «последним» этапом, за которым последовал «распад» балтийского единства, этапом уже более культурным и материальным. В ранние времена «балтийское единство», по всей видимости, в немалой степени было и языковым. 

© Андрей Пауль, историк  

Статья отредактирована и представлена в сокращении.

Первоисточник:

pereformat.ru/2014/10/balto-slavica/?utm_source=feedburner&utm_medium=email&utm_campaign=Feed%3A+pereformat+%28%D0%9F%D0%B5%D1%80%D0%B5%D1%84%D0%BE%D1%80%D0%BC%D0%B0%D1%82.%D1%80%D1%83%29