Этногенез славян по лингвистическим материалам

26.05.2017 15:37

О. Н. Трубачёв

ЯЗЫКОЗНАНИЕ И ЭТНОГЕНЕЗ СЛАВЯН. ДРЕВНИЕ СЛАВЯНЕ ПО ДАННЫМ ЭТИМОЛОГИИ И ОНОМАСТИКИ (1)

(журнал «Вопросы языкознания». М., 1982. № 4. С. 10–26)

Основные идеи исследования

1. Древний ареал обитания («прародину») славян нельзя выявить без языковых данных, без тщательного изучения этимологии и ономастики.

2. Словарь любого языка хранит не только собственный опыт народа, разговаривающего на данном языке, но и чужой, услышанный, усвоенный, заимствованный опыт.

3. Восточнославянский фольклор отображает память о былом обитании предков восточных славян на Дунае.

4. Вторжения славян в придунайские земли в VI веке новой эры связаны с устойчивыми преданиями о древнем проживании славян на Дунае. Вся знаменитая дунайско-балканская миграция славян имеет смысл реконкисты (обратного завоевания) первоначального ареала обитания.

5. Термин «прародина» неудачен и обременён биологическими представлениями. Методологически целесообразнее сосредоточиться не на отыскании одной ограниченной прародины, а на лингвоэтногенезе, или лингвистическом аспекте этногенеза.

6. Факт отсутствия памяти о приходе славян откуда-то издалека необходимо правильно интерпретировать. Этот факт означает извечность обитания славян и их предков в Центрально-Восточной Европе в широких пределах.

7. Идея ограниченной прародины – это пережиток теории «родословного древа». Древний славянский (праславянский) ареал был подвижным. Он мог расширяться и сужаться. В этом ареале должны были сосуществовать разные этносы – славянские и неславянские. Сама праславянская территория была проницаема и не имела устойчивых границ. Для древней Европы в целом характерно смешанное заселение.

8. Единого общеславянского языка никогда не было. Праславянский язык был многодиалектным языком. Аналогично: славянство не было монолитным и в археологическом отношении.

9. Условия для дифференциации языка создаёт осёдлая жизнь, тогда как кочевой образ жизни сглаживает языковые различия.

10. Динамика этнических передвижений отображается в топонимии не прямо, а преломлённо. Так, кучность однородных славянских названий характеризует зоны экспансии, но не очаг возникновения, который должен давать неяркую, размытую, смазанную картину, а не вспышку.

11. Балто-славянский языковой критерий весьма ненадёжен в плане локализации прародины славян. Глубокие различия балтийского и славянского языкового материала очевидны на всех уровнях – лексико-семантическом, фонетическом, морфологическом, словообразовательном.

12. Эпоха развитого балтийского типа застаёт балтов в местах, близких к их современному ареалу, то есть в районе Верхнего Поднепровья. В начале I тысячелетия новой эры там преобладал балтийский этноязыковой элемент. При этом балты соседствовали с финнами, о чём свидетельствуют структурные балто-финские сходства в образовании сложных гидронимов. Можно говорить о вероятном финском культурном субстрате балтов той поры.

13. Сам балтийский ареал, как и все прочие ареалы, был подвижным.

14. Ранний ареал балтов соприкасался с территорией проживания дако-фракийских племён. Контакты балтийских и дако-фракийских этнодиалектных групп датируются примерно III тысячелетием до новой эры.

15. Праславянский язык – это индоевропейский язык архаического типа. Древняя история праславян может измеряться масштабами II и III тысячелетий до новой эры.

16. В период балто–дако-фракийских связей (III тысячелетие до новой эры) праславяне контактировали преимущественно с западными, а не южными этносами, в частности, с праиталийскими племенами. Позже праславяне вступили в этноязыковые контакты с германцами.

17. Во II тысячелетии до новой эры праславяне взаимодействовали с иллирийцами, которые, скорее всего, первоначально находились на территории к югу от Балтийского моря. Иллирийцы прошли через земли праславян на юг, а праславяне, в свою очередь, распространились на север и нашли там остатки иллирийцев и их ономастики.

18. Славяно-кельтские контакты происходили в пределах Центральной Европы.

19. Контакты же балтов с Центральной Европой не первичны. В низовьях Вислы, в зоне Янтарного пути, балты оказались только во II тысячелетии до новой эры.

20. Сближение (контакты, взаимодействие) балтов и славян датируются последними веками до новой эры.

************************

ТЕКСТ СТАТЬИ

Настоящая работа посвящена проблеме лингвистического этногенеза славян – вопросу старому и неизменно актуальному. Тема судеб славянских индоевропейцев не может не быть широка и сложна, и она слишком велика для одного вынужденно краткого очерка, поэтому необходимо заранее отказаться от подробного и равномерного освещения, сообщив лишь некоторые наиболее, как мне представляется, интересные результаты и наблюдения, главным образом из новых этимологических исследований слов и имен собственных, перед которыми поставлена высшая цель – комбинации и реконструкции моментов внешней языковой и этнической истории.

Собственно, задача проста, насколько может быть проста монументальная задача: отобрать и реконструировать форму, значение и происхождение древнего лексикона славян и извлечь из этого лингвистического материала максимум информации по истории этноса. Над воссозданием праславянского лексического фонда работают в Москве и в Кракове [1], если говорить только о новых больших этимологических словарях.

Разумеется, над этими и близкими вопросами работает значительно больший круг лиц у нас и во многих других странах. Надежная реконструкция слов и значений – путь к реконструкции культуры во всех её проявлениях. Почему славяне заменили индоевропейское название бороны новым словом? Как сложилось обозначение действия "платить" у древних славян? Что следует думать относительно ситуации "славяне и море"? Как образовалось название корабля у славян? На эти и на многие другие вопросы мы уже знаем ответы (к вопросу о море мы ещё обратимся далее). Однако многие слова по-прежнему неясны, другие вообще вышли из употребления, забыты, в лучшем случае сохраняются на ономастическом уровне.

Отсюда – наш острый интерес к ономастическим материалам и новым трудам вроде «Словаря гидронимов Украины» [2], которые углубляют наши знания древней славянской апеллятивной лексики и дают пищу для рассмотрения новых принципиальных вопросов по ономастике, например, о славянском топонимическом наддиалекте, о существовании славянских генуинных гидронимов, т. е. таких, у которых апеллятивная стадия отсутствует, например, *morica и его продолжения в разных славянских гидронимиях.

Наконец, древний ареал обитания, прародину славян тоже нельзя выявить без изучения этимологии и ономастики. Как решается этот вопрос? Есть прямолинейные пути (найти территорию, где много или все топонимы-гидронимы чисто славянские) и есть также, должны быть, более тонкие, более совершенные пути. Что происходило с запасом лексики и ономастики, когда мигрировал древний этнос? Называл ли он только то, что видел и знал сам? Но "словарь народа превосходит действительный (актуальный) опыт народа" [3, с. XLVII)], а значит, он хранит ещё не только свой древний опыт, но также и чужой, услышанный опыт. Это тоже резерв нашего исследования.

Славянская письменность начинается исторически поздно – с IX в. Но славянское слово или имя, в том числе отображённое в чужом языке – это тоже запись без письменности, меморизация. Например, личное имя короля антов rex Boz у Иордана (обычно читают Бож "божий") отображает раннеславянское *vozhь, русск. народн. вож (калька rex = вож), книжн. вождь, уже в IV в. с проведённой палатализацией, слово вполне современного вида.

 

Славяне и Дунай

 

Чем были вызваны вторжения славян в VI в. в придунайские земли и далее на юг? Союзом с аварами? Слабостью Рима и Константинополя? Или толчок к ним дали устойчивые предания о древнем проживании по Дунаю? Может быть, тогда вся эта знаменитая дунайско-балканская миграция славян приобретёт смысл реконкисты, обратного завоевания, правда в силу благоприятной конъюнктуры и увлекающегося нрава славян, несколько вышедшего из берегов...

Чем иным, как не памятью о былом житье на Дунае, отдают, например, старые песни о Дунае у восточных славян – народов, заметим, на памяти письменной истории никогда на Дунае (scil. – Среднем Дунае) не живших и в раннесредневековые балканские походы не ходивших. Если упорно сопротивляться принятию этого допущения, то можно весьма затруднить себе весь дальнейший ход рассуждении, как это случилось с К. Мошинским, который, слишком строго понимая собственную концепцию среднеднепровской прародины славян, пришёл даже к утверждению, что в русских былинах Дунаем назывался Днепр ... 14, с. 152-153]. Ненужное и неестественное предположение.

Ещё более трудным оказывается положение тех учёных, которые с Т. Лер-Сплавинским пытаются доказать, что у славян был широко распространен первоначально не гидроним Dunaj, а апеллятив dunaj "лужа", "море", якобы из и.-е. *dhou-na [5, с. 74-75]. В последние годы эту неудачную этимологию повторил Ю. Удольф 16, с. 367]. Заметим, что все трое учёных ищут прародину славян в разных местах: Т. Лер-Сплавинский – в междуречье Одера и Вислы, К. Мошинский – в Среднем Поднепровье, а Удольф – в Прикарпатье. Их объединяет, пожалуй, лишь стремление опровергнуть древнее знакомство славян с Дунаем – гидронимом и рекой, настойчиво подсказываемое языком. А стоило, наверное, прислушаться к голосу языка.

 

"Прародина" – "взятие родины"

 

Термин "прародина" крайне неудачен и обременён биологическими представлениями, которые сковывают мысль и уводят её на неверные пути (есть, правда, словоупотребление ещё более романтичное и соответственно менее научное, чем прародина, Urheimat – польск, prakolebka "древняя колыбель" [7, с. 721 и сл.], англ. cradle). Отсюда можно заключить, что если у человека родина – одна, то и у народа, языка – одна прародина. Однако небольшой типологической аналогии достаточно, чтобы задуматься всерьёз над другой возможностью.

Пример – венгры, у которых родин или прародин было несколько: приуральская, где они сформировались и выделялись из угорской ветви, северокавказская, где они общались с тюрками-булгарами, южноукраинская, где начался их симбиоз с аланами, и, наконец, "взятие родины" на Дунае – венг. honfoglalas, нем. Landnahme, термин, кстати, очень деловой и весьма адекватный, не содержащий иллюзию изначальности, которая неизбежно присутствует в слове прародина.

Исландцы тоже хорошо помнят свое "взятие родины" (landnama). Поэтому методологически целесообразнее сосредоточиться не на отыскивании одной ограниченной прародины, а на лингвоэтногенезе, или лингвистических аспектах этногенеза.

Чёткой памяти о занятии родины у славян не сохранилось, о чём, с одной стороны, можно пожалеть, имея в виду доказанную эффектную траекторию древних венгров из Приуралья на Дунай и память о ней, а с другой стороны – нужно научиться правильно интерпретировать сам факт отсутствия памяти и о приходе славян издалека. Ведь существуют примеры тысячелетней памяти о ярких событиях в жизни народа (в первую очередь – об этнических миграциях) даже в условиях полного отсутствия письменности. Отсутствие памяти о приходе славян может служить одним из указаний на извечность обитания их и их предков в Центрально-Восточной Европе в широких пределах.

Мне кажется, я не ошибусь, если скажу что в настоящее время надо считать законченным (исчерпавшим себя) предыдущий период или направление прямолинейных исканий прародины славян, когда с усилением темпа миграции прямо ассоциировали убыстрение изменений языка и лексики, когда исходный характер этнической области старались обосновать, всеми силами доказывая славянскую принадлежность её (макро)-гидронимии или обязательное наличие в ней "чисто славянской топонимики", будь то висло-одерская с постепенным расширением в одерско-днепровскую [8], или правобережно-среднеднепровская [9], или припятско-полесская [10].

 

Первоначально ограниченная территория?

 

Прежде чем мы приступим к пересмотру распространённой аргументации прародины, полезно вспомнить мудрые слова Брюкнера, который давно ощутил методологическую неудовлетворительность постулата ограниченной прародины: "Не делай другому того, что неприятно тебе самому. Немецкие учёные охотно утопили бы всех славян в болотах Припяти, а славянские – всех немцев в Долларте (устье реки Эмс. – Т. О.); совершенно напрасный труд, они там не уместятся; лучше бросить это дело и не жалеть света божьего ни для одних, ни для других" (цит. по [11]). Это, конечно, была шутка, но проблема размера прародины имеет серьезное научно-методологическое значение.

Верно замечено, что идея ограниченной прародины (в немецкой этногенетической литературе активно пользуются еще термином "Keimzelle", буквально "зародышевая клетка", что совсем уводит нас в биологию развития) – это пережиток теории родословного древа [12, с. 342]. Необходимо считаться с подвижностью праславянского ареала, с возможностью не только расширения, но и сокращения его, вообще – с фактом сосуществования разных этносов даже внутри этого ареала, как и в целом – со смешанным характером заселения древней Европы, далее – с неустойчивостью этнических границ и проницаемостью праславянской территории.

Вспомним поучительный пример прохода венгров в IX в. сквозь восточнославянские земли уже в эпоху Киевского государства. Отдельность этноса не исключала его дисперсности [13], а для древней поры просто обязательно предполагала её.

 

Изначальность диалектного членения

 

Хотя современное изучение индоевропейских диалектов ведут обычно от А. Мейе, он вполне отдавал дань унитаристской концепции индоевропейского праязыка [12, с. 330], а славянские языки тем более производил из "почти единого наречия" [14, с. 1], забывая в данном вопросе завет своего учителя Ф. де Соссюра о диалектном членении внутри первоначального ареала.

Стоит ли удивляться, что до последнего времени говорят о "единстве" общеславянского языка [15], покойный 3. Штибер пришёл даже к выводу, что до 500 г. н. э. в славянском имелась только одна (!) диалектная особенность, в чём ему тут же вполне резонно возразили, что так просто не могло быть в тех условиях [16].

Малые размеры праславянской территории, как и первоначальная бездиалектность праславянского языка, – это не доказанные истины, а предвзятые идеи.

В науке накоплен большой материал, свидетельствующий об ином. Индоевропеистика давно считается с диалектными различиями внутри первоначального ареала [17]. Современная романистика уже не держится за идею одной народной латыни [12, c. 326]. С разных сторон указывают на то, что язык есть интеграция [18], что славянский языковой тип – результат консолидации [19], что уместно говорить о многокомпонентности каждого языка [12, c. 334], наконец, доступные письменные свидетельства о древних эпохах прямо показывают, что чем дальше в глубь веков, тем языков было больше, а не меньше. В духе понимания этих или подобных фактов в современной литературе по истории русского и славянских языков можно чаще встретить выражение вроде "славянское этноязыковое объединение" [20]. Верно замечено, что праславянский язык – не искусственная модель, а живой, многодиалектный язык.

 

Праславянский – живой язык или "непротиворечивая" модель?

 

Эпоха структурного моделирования в последние два десятилетия ощутимо коснулась и праславянского языка, в чём-то притормозив полноту постижения его оригинальных особенностей, потому что в моделировании, в конструировании "непротиворечивой" модели как нигде проявляется это reductio ad unum [21], упрощающее, а не обогащающее наши представления о предмете.

Принимая во внимание авторитетность языкознания, можно понять, что такая унитаристская концепция праславянского языка не могла не влиять негативно на историю и археологию, ср., например, высказывание историка о едином "государстве" (!) всех славян перед их экспансией [2], распространение среди археологов преувеличенных мнений об общности материальной культуры древних славян, тогда как славянство в действительности археологически не монолитно [22].

Архаизм языка отнюдь не проистекает прямо от автохтонизма народа, как, впрочем, и инновации не обязательно связаны с миграциями. Всё это самостоятельные лингвистические вопросы. Что же касается этнического автохтонизма, то это особая проблема: Хирт, например, считал, что славяне и балты дольше других оставались в пределах индоевропейской прародины [23, с. 23], а археолог Косинна утверждал, что славяне и арийцы (балтов он вообще в расчёт не принимал) были дальше всех от центра на восток [24].

Унитаристская концепция рассматривала лингвистическую дифференциацию (А. Мейе: "свой собственный тип") как результат внешнего импульса – субстрата [25; 5, с. 95]. Ниже мы ещё коснемся разных моделей праславянского языка в духе сложения-вычитания. А в вопросе о субстрате нам больше импонирует точка зрения Покорного в том, что "каждый народ реагирует на свой субстрат по-разному" [26].

Таким образом, на смену представлению о первоначально бездиалектном праславянском языке приходит учение о диалектно сложном древнем языке славян с сильно развитым древним диалектным словарём [3]. Неверным оказывается популярное деление истории праславянского языка на два периода – консервативный (якобы осёдлый) период и период коренных изменений (миграционный). Существуют серьёзные доводы, что как раз осёдлая жизнь создаёт условия для дифференциации языка, тогда как кочевая жизнь сглаживает различия [12, S. 340].

Из верного общего положения о конечности также языкового развития не следует вывод, что в условиях праязыка и прародины один язык можно объяснить, лишь возведя его к другому, подобно тому как это нередко делается в археологии путём объяснения одной культуры из другой.

 

"Метод исключения"

 

Возможна ли чисто славянская гидронимическая область? Нет, это наивная концепция. В пределах славянского ареала всегда были дославянские и неславянские элементы, как были они, бесспорно, и в Прикарпатье, что вынужден признать и Удольф. Стерильно чистое (бессубстратное) этническое пространство – исключительное и сомнительное явление. Нет чисто славянских топонимических территорий [29], и одна эта выразительная констатация бесповоротно "зачёркивает "метод исключения" немецкой школы (Фасмер, сейчас – Удольф), который, если применять его прямолинейно ("где не жили прасяавяне?"), исключит славян из Европы совсем что, конечно, не соответствует действительности и не может отменить факта древнего обитания славян в Центрально-Восточной Европе в достаточно широких (и подвижных) пределах.

 

Подвижность древнего ареала

 

Как исследовать древнюю подвижность славянского ареала средствами языкознания – ономастики и этимологии? Важнейшим материалом для этого служат состав и происхождение местных (водных) названий. При этом обращают внимание на кучность однородных названий, а район кучности водных названий исконного славянского вида объявляется районом древнейшего распространения славян, иначе – их прародиной. Именно такой прямолинейный вывод относительно Прикарпатья (бывшая Галиция) сделал в своей новой большой книге (см. [6]) Ю. Удольф.

Однако динамика этнических передвижений отображается в топонимии не прямо, а преломлённо. Кучность однородных славянских названий, как раз характеризует зоны экспансии, колонизованные районы, а отнюдь не очаг возникновения, который по самой логике должен давать неяркую, смазанную картину, а не вспышку. Это положение обосновал В. А. Никонов [30, с. 478]. Удольф обнаружил в Прикарпатье, по-видимому, один из районов освоения славянами, но не искомую их прародину.

Второе положение В. А. Никонова – об относительной негативности топонимии ("в сплошных лесах бессмысленны названия Лес..." [30, с. 478] – тоже имеет самое прямое отношение к вскрытию динамики заселения через анализ топонимии, но оно, к сожалению, прошло незамеченным как для Удольфа, так и для его рецензента Дикенмана [31]. Оба они удивлены, почему в гидронимии болотистого Полесья не встретишь термина болото, а, между тем, в Полесье, как мы теперь знаем, всё в порядке. В современной индоевропеистике было бы полезно шире применять эти положения, что помогло бы избежать ошибок или явных преувеличений, одно из которых мы специально рассмотрим далее.

 

Славянский и балтийский

 

Важным критерием локализации древнего ареала славян служат родственные отношения славянского к другим индоевропейским языкам и прежде всего – к балтийскому. Принимаемая лингвистами схема или модель этих отношений коренным образом определяет их представления о местах обитания праславян. Например, для Т. Лер-Сплавинского и его последователей тесный характер связи балтийского и славянского диктует необходимость поисков прародины славян в непосредственной близости к первоначальному ареалу балтов [5, с. 28].

Неоспоримость близости языков балтов и славян подчас отвлекает внимание исследователей от сложного характера этой близости. Впрочем, именно характер отношений славянских и балтийских языков стал предметом непрекращающихся дискуссий современного языкознания, что, согласимся, делает балто-славянский языковой критерий весьма ненадёжным в вопросе локализации прародины славян. Поэтому сначала необходимо, хотя бы кратко, остановиться на самих балто-славянских языковых отношениях.

 

Сходства и различия

 

Начнём с лексики как с важнейшей для этимологии и ономастики. Сторонники балто-славянского единства указывают большую лексическую общность между этими языками – свыше 1600 слов [5, c. 25 и сл.]. Кипарский аргументирует эпоху балто-славянского единства общими важными инновациями лексики и семантики: названия "голова", "рука", "железо" и др. [32]. Но железо – самый поздний металл древности, отсутствие общих балто-славянских названий более древней меди (бронзы) наводит на мысль о контактах эпохи железного века, т. е. последних столетий до нашей эры (ср. аналогию кельтско-германских отношений). Новобразования же типа "голова", "рука" принадлежат к часто обновляемым лексемам и тоже могут относиться к более позднему времени. Вышеупомянутый "аргумент железа" уже до детальной проверки показывает шаткость датировки выделения праславянского из балто-славянского временем около 500 г. до н. э. [33].

Существует немало теорий балто-славянских отношении. В 1969 г. их насчитывали пять [34]:

1) балто-славянский праязык (Шлейхер);

2) независимое, параллельное развитие близких балтийских и славянских диалектов (Мейе);

3) вторичное сближение балтийского и славянского (Эндзелин);

4) древняя общность, затем длительный перерыв и новое сближение (Розвадовский);

5) образование славянского из периферийных диалектов балтийского (Иванов – Топоров).

Этот перечень неполон и не совсем точен. Если теория балто-славянского праязыка или единства принадлежит в основном прошлому, несмотря на отдельные новые опыты, а весьма здравая концепция независимого развития и вторичного сближения славянского и балтийского, к сожалению, не получила новых детальных разработок, то радикальные теории, объясняющие главным образом славянский из балтийского, переживают сейчас свой бум.

Впрочем, было бы неверно возводить их все к теории под № 5 (см. выше), поскольку ещё Соболевский выдвинул теорию о славянском как соединении иранского языка-х и балтийского языка-с [35].

Аналогично объяснял происхождение славянского Пизани – из прабалтийского с иранским суперстратом [36].

По мнению Лер-Сплавинского, славяне – это западные протобалты с наслоившимися на них венетами [5, с. 114].

По Горнунгу, наоборот – сами западные периферийные балты оторвались от "протославян" [37].

Идею выделения праславянского из периферийного балтийского, иначе – славянской модели как преобразования балтийского состояния, выдвигают работы Топорова и Иванова [38-39].

Эту точку зрения разделяет ряд литовских языковедов [401.

Близок к теории Лер-Сплавинского, но идёт ещё дальше Мартынов, который производит праславянский из суммы западного протобалтийского с италийским суперстратом – миграцией XII в. до н. э. (?)– и иранским суперстратом [41-43].

Немецкий лингвист Шаль предлагает комбинацию: балтославяне = южные (?) балты + даки [44].

Нельзя сказать, чтобы такой комбинаторный лингвоэтногенез удовлетворял всех. В. П. Шмид, будучи жарким сторонником "балтоцентристской" модели всего индоевропейского (об этом – ниже), тем не менее считает, что ни балтийский из славянского, ни славянский из балтийского, ни оба – из балто-славянского объяснить нельзя [45].

Методологически неудобными, ненадёжными считает как концепцию балто-славянского единства, так и выведение славянских фактов из балтийской модели Г. Майер [46-47].

Довольно давно замечено наличие многочисленных расхождений и отсутствие переходов между балтийским и славянским [48], выдвигалось мнение о балто-славянском языковом союзе [49-50] с признаками вторичного языкового родства и разного рода ареальных контактов. За этими контактами и сближениями стоят глубокие внутренние различия. Ещё Лер-Сплавинский, выступая с критикой произведения славянской модели из балтийской, обращал внимание на неравномерность темпов балтийского и славянского языкового развития [51].

Балто-славянскую дискуссию следует настойчиво переводить из плана слишком абстрактных сомнений в "равноценности" балтийского и славянского, в одинаковом количестве "шагов", проделанных одним и другим (чего, кажется, никто и не утверждает), – переводить в план конкретного сравнительного анализа форм, этимологии слов и имён. Фактов накопилось достаточно, в чём убеждает даже беглый взгляд.

Глубокие различия балтийского и славянского очевидны на всех уровнях. На лексико-семантическом уровне эти различия обнаруживают древний характер. По данным «Этимологического словаря славянских языков» (ЭССЯ) (сплошная проверка вышедших вып. 1–7), такие важнейшие понятия, как "ягнёнок", "яйцо", "бить", "мука", "живот", "дева", "долина", "дуб", "долбить", "голубь", "господин", "гость", "горн (кузнечный)", выражаются разными словами в балтийских и славянских языках. Список этот, разумеется, можно продолжить в том числе на ономастическом уровне (этнонимы, антропонимы).

Элементарны и древни различия в фонетике. Здесь надо отметить передвижение балтийских рядов чередования гласных в противоположность консервативному сохранению индоевропейских рядов аблаута в праславянском [4].

Совершенно независимо прошла в балтийском и славянском сатемизация рефлексов палатальных задненёбных, причём прабалтийский рефлекс и.-е. k' sh, не известный праславянскому, проделавшему развитие k' > с > s [5]. Найти здесь "общую инновацию системы согласных" элементарно невозможно, и недавняя попытка Шмальштига прямо соотнести sh в слав. pishetь "пишет" (из sj!) и sh в литов. pieshti "рисовать" [53] должна быть отвергнута как анахронизм.

Ещё более красноречивы отношения в морфологии. Именная флексия в балтийском более архаична, чем в славянском, впрочем, и здесь отмечаются праславянские архаизмы вроде род. п. ед. ч. *zheny < *guenom-s [6]. Что же касается глагола, то его формы и флексии в праславянском архаичнее и ближе индоевропейскому состоянию, чем в балтийском [55].

Даже те славянские формы, которые обнаруживают преобразованное состояние, как, например, флексия 1-го л. ед. ч. наст, времени -o, (< и.-е. о + вторичное окончание -m?), вполне самобытны и не допускают объяснения на балтийской базе.

Распределение отдельных флексий резко отлично, ср., например, -s- как формант славянского аориста, а в балтийском – будущего времени [14, с. 20]. Старый аорист на -e сохранён в славянском (мьн-Ь), а в балтийском представлен в расширенных формах (литов. minejo) [56]. Славянский перфект *vede, восходящий к индоевропейскому нередуплицированному перфекту *uoida(i), – архаизм без балтийского соответствия [57]. Славянский императив *jьdi "иди" продолжает и.-е. *i-dhi, не известное в балтийском. Славянские причастия на -lъ имеют индоевропейский фон (армянский, тохарский); балтийский не знает ничего подобного [14, с. 211].

Целую проблему в себе представляют флексии 3-го л. ед.- мн. ч. [58], причём славянский хорошо отображает форманты и.-е. -t : -nt, полностью отсутствующие в балтийском; если даже считать, что в балтийском мы имеем дело с древним невключением их в глагольную парадигму, то тогда в славянском представлена ранняя инновация, связывающая его с рядом индоевропейских диалектов, за исключением балтийского. Ясно, что славянская глагольная парадигма – это индоевропейская модель, не сводимая к балтийскому [7]. Реконструкция глагола в славянском имеет большую глубину, чем в балтийском [60].

Что касается именного словообразования, то на его глубокие отличия как в балтийском, так и в славянском обращали внимание и сторонники, и противники балто-славянского единства [61-63].

 

Поздние балты в Верхнем Поднепровье

 

После такой краткой, но как можно более конкретной характеристики балто-славянских языковых отношений, естественно, конкретизируется и взгляд на их взаимную локализацию.

Эпоха развитого балтийского языкового типа застаёт балтов, по-видимому, уже в местах, близких к их современному ареалу, т. е. в районе Верхнего Поднепровья. В начале I тыс. н. э. там, во всяком случае, преобладает балтийский этнический элемент [64, c. 236]. Считать, что верхнеднепровские гидронимы допускают более широкую – балто-славянскую характеристику [65], нет достаточных оснований, равно как и искать ранний ареал славян к северу от Припяти.

Развитый балтийский языковой тип – это система форм глагола с одним презенсом и одним претеритом, что весьма напоминает финские языки [66], [8]. После этого и в связи с этим можно привести мнение о гребенчатой керамике как вероятном финском культурном субстрате балтов этой поры; здесь же уместно указать на структурные балто-финские сходства в образовании сложных гидронимов со вторым компонентом "-озеро" прежде всего [9].

 

Подвижность балтийского ареала

 

Но к балтийскому ареалу мы должны подходить с тем же мерилом подвижности (см. выше), и это весьма существенно, поскольку ломает привычные взгляды в этом вопросе ("консервативность" = "территориальная устойчивость"). При этом вырисовываются разные судьбы этнических балтов и славян по данным языка.

 

Балто–дако-фракийские связи III тыс. до н. э.

(славянский не участвует)

 

"Праколыбель" балтов не извечно находилась где-то в районе Верхнего Поднепровья или бассейна Немана [68], и вот почему. Уже довольно давно обратили внимание на связь балтийской ономастической номенклатуры с древней индоевропейской ономастикой Балкан. Эти изоглоссы особенно охватывают восточную – дако-фракийскую часть Балкан, но касаются в ряде случаев и западной – иллирийской части Балканского п-ова.

Ср. фрак. Serme – литов. Sermas, названия рек, фрак. Kerses – др.-прусск. Kerse, названия лиц [69, с. 93, 100]; фрак. Edessa, название города, – балт. Ведоса, верхнеднепровский гидроним, фрак. Zaldapa – литов. Zeltupe и др. [70]. Из апеллативной лексики следует упомянуть близость рум. doina (автохтонный балканский элемент) – литов. daina "песня" [71]. Особенно важны для ранней датировки малоазиатско-фракийские соответствия балтийским именам, ср. выразительное фрак. Prousa, название города в Вифинии – балт. Prus-, этноним [72].

Малоазиатско-фракийско-балтийские соответствия могут быть умножены, причём за счёт таких существенных, как Kaunos, город в Карии, – литов. Kaunas [10], Priene, город в Карии, – литов. Prienai, Sinope, город на берегу Чёрного моря, – литов. Sampe < *San-upe, название озера.

Затронутые фракийские формы охватывают не только Троаду, Вифинию, но и Карию. Распространение фракийского элемента в западной и северной части Малой Азии относится к весьма раннему времени (вероятно, II тыс. до н. э.), поэтому можно согласиться с мнением относительно времени соответствующих территориальных контактов балтийских и фракийских племён – примерно III тыс. до н. э. [69, с. 100]. Нас не может не заинтересовать указание, что славянский в этих контактах не участвует [69, с. 100].

Раннюю близость ареала балтов к Балканам позволяют локализовать разыскания, установившие присутствие балтийских элементов к югу от Припяти, включая случаи, в которых даже трудно различить непосредственное участие балтийского или балкано-индоевропейского – гидронимы Церем, Церемский, Саремский < *serma- [75, c. 284]. Западнобалканские (иллирийские) элементы необходимо также учитывать (особенно в Прикарпатье, на верхнем Днестре), как и их связи с балтийским [75, c. 276 и сл.; 76].

 

Когда появился праславянский язык?

 

Решить или во всяком случае поставить вопрос, когда появился праславянский язык, наиболее склонны были те лингвисты, которые связывали его появление с выделением из балто-славянского единства, приурочивая это событие к кануну новой эры или за несколько столетий до него (так – Лямпрехт, см. [33], а также Лер-Сплавинский, Фасмер).

В настоящее время отмечается объективная тенденция углубления датировок истории древних индоевропейских диалектов, и это касается славянского как одного из индоевропейских диалектов. Однако вопрос сейчас не в том, что древняя история праславянского может измеряться масштабами II и III тыс. до н. э., а в том, что мы в принципе затрудняемся даже условно датировать "появление" или "выделение" праславянского или праславянских диалектов из индоевропейского именно ввиду собственных непрерывных индоевропейских истоков славянского.

Последнее убеждение согласуется с указанием А. Мейе на то, что славянский – это индоевропейский язык архаического типа, словарь и грамматика которого не испытали потрясений, в отличие, например, от греческого (словаря) [14, с. 14, 38, 395].

 

Славяне и Центральная Европа

(балты не участвуют)

 

Для древнейшей поры, условно – эпохи упомянутых балто-балканских контактов, видимо, надо говорить о преимущественно западных связях славян, в отличие от балтов. Из них древнее других ориентация праславян на связи с праиталийскими племенами. Эти связи в лексике, семантике и словообразовании отображают несложное хозяйство и общие моменты условий жизни и среды обитания на стадии раннепраязыкового развития без признаков заметного превосходства партнёра или чёткого одностороннего заимствования.

Ср. соответствия лат. hospes – слав. *gospodь; favere – *goveti (общество, обычаи); struere (*stroi-u-?) – *strojiti (домохозяйство); paludes – *pola voda (среда обитания) [11]; po-mum "плод, фрукт" < *ро-emom "снятое, сорванное" – *роjьmо (русск. поймо "горсть; сколько колоса жнея забирает в одну руку", Даль), сельское хозяйство.

В этих отношениях, как правило, не участвуют балты, собственные отношения которых к италийскому (латинскому) характеризуются такими признаками, как полигенез, совпадение явлений, т. е. отсутствие непосредственных контактов [88], несмотря на наличие отдельных (более поздних?) культурных заимствований вроде литов. auksas "золото" из италийского *ausom [23, с. 8], так и не ставшего общебалтийским термином.

Более позднему времени, видимо, эпохе развитой металлургии, принадлежат западные контакты праславян, охватывающие не только италийцев, но и германцев, обозначаемые понятием центрально-европейского культурного района [79, с. 331 и cл.].

Ср. праслав. *esteja (: герм.), *vygnь (: герм., кельт.), *gъrnъ (: итал.), *kladivo (: итал.), *mоltъ (: итал.). Эти фрагменты германо-славянских отношений, возможно, древнее (и сохранились хуже) тех более известных германо-славянских языковых отношений, которые представлены большим числом слов (германизмов в славянской лексике) и отображают эпоху после проведения германского передвижения согласных, а в плане этнической истории – симбиоз (тесное сосуществование) германцев и славян, принимаемый некоторыми учёными для пшеворской археологической культуры [80, c. 71, 74]. Но этому предшествовали другие контакты славян на других территориях.

 

Славяне и иллирийцы

 

II тыс. до н. э. застаёт италиков на пути из Центральной Европы на юг (вот почему нам трудно согласиться с отождествлением италиков с носителями лужицкой культуры и с утверждением, что в XII в. до н. э. именно италики наряду с западными балтами генерировали праславян).

В южном направлении двигаются около этого времени и иллирийцы, не сразу превратившиеся в "балканских" индоевропейцев. Я в основном принимаю теорию о древнем пребывании иллирийцев к югу от Балтийского моря [81, 82, с. 169] и считаю, что она ещё может быть плодотворно использована [12]. Вполне возможно, что иллирийцы прошли через земли славян на юг, а славяне, в свою очередь, распространяясь на север, находили остатки иллирийцев или остатки их ономастики. Это даёт нам право говорить об иллирийско-славянских отношениях.

Иначе трудно объяснить несколько собственных имен: Doksy, местное название в Чехии, ср. Daksa, остров в Адриатическом море, и глоссу daksa thalassa. 'Epeirotai (Гесихий) [84] [13]; Дукля, перевал в Карпатах, ср. Дукльа в Черногории, Doklea (Птолемей) [75, с. 282], наконец, гапакс ранней польской истории – Licicaviki, название, приписываемое славянскому племени, но объяснимое только как иллир. *Liccavici, ср. иллирийские личные имена Liccavus, Liccavius и местное название Lika в Югославии [84].

На основании названия местного ветра, дующего в Апулии, – Atabulus (Сенека), ср. иллир. *bul-, burion "жилье", сюда же 'Ataburia, (Zeus) 'Ataburios, реконструируется иллир. *ata-bulas, аналитический препозитивный аблатив "от/из дома", ср. параллельное слав., др.-русск. от рода Рускаго (Ипат. лет., л. 13), наряду с постпозитивной конструкцией аблатива и.-е. *ulkuo-at "от волка". Здесь представлена иллирийско-славянская изоглосса, ценная ввиду неизвестности иллирийской именной флексии [84].

 

Кентумные элементы в праславянском

 

Кроме ранних италийско-славянских связей, участия в общих инновациях центральноевропейского культурного района и других изоглоссах (например, иллирийско-славянских), именно в Центральной Европе праславянский язык обогатился рядом кентумных элементов лексики, носящих бесспорно культурный характер [86-87]. Ответственность за них несут, видимо, в значительной степени контакты с кельтами.

Так, праслав. *korva, название домашнего животного, восходит, видимо, через стадию *karava [14] к форме, близкой кельт. car(a)vos "олень", исконнославянское слово ожидалось бы в форме *sorva, с правильным сатемным рефлексом и.-е. k' [4, с. 18-19], который в славянском есть в форме *sьrna, обозначающей дикое животное, что придаёт эпизоду с *korva культурное звучание. Праславянский передал, видимо, далее, свое *karava или *korva вместе с его акутовой интонацией балтийскому (литов. karve), в котором это слово выглядит тоже изолированно.

 

Балты на Янтарном пути

 

Что касается балтов, то их контакт с Центральной Европой или даже скорее – с её излучениями, не первичен, он начинается, видимо, с того, впрочем, достаточно раннего времени, когда балты попали в зону Янтарного пути, в низовьях Вислы. Только условно можно датировать их обоснование здесь II тыс. до н. э., не раньше, но и едва ли позже, потому что этрусск. 'arimos "обезьяна" могло попасть в восточнобалтийский диалект (лтш. erms "обезьяна"), очевидно, до глубокой перестройки самого балтийского языкового ареала и до упадка Этрурии уже в I тыс. до н. э.

Прибалтика всегда сохраняла значение периферии, но благодаря Янтарному пути по Висле двусторонние связи с Адриатикой и Северной Италией фрагментарно проявлялись и могут ещё вскрываться сейчас.

Любопытный пример – предлагаемое здесь новое прочтение лигурийского названия реки По в Северной Италии – Bodincus, которое приводит Плиний, сообщая также его апеллятивное значение: «... Ligurum quidem lingua amnem ipsum (scil. - Padum) Bodincum vocari, quod significet fundo carentem, cui argumento adest oppidum iuxta Industria vetusto nomine Bodincomagum, ubi praecipua altitudo incipit» (C. Plinius Sec. Nat. hist. III, 16, ed. C. Mayhoff). Таким образом, Bodincus или Bodinco значило по-лигурийски "fundo carens, бездонный" и может быть восстановлено по снятии вероятных кельтских (лепонтских) наслоений как *bo-dicno-/*bo-digno- < *bo-dugno- "бездонный, без дна", что довольно точно соответствует литов. be dugno "без дна", bedignis "бездна", также в гидронимии – Bedugne, Bedugnis и позволяет внести корректив в известную географию балт. be(z), слав. bez (и индо-иран. параллели).

По долине Вислы к балтам распространялись и изоглоссы древнеевропейской гидронимии, обрывающиеся к западу (лакуна между Одером и Вислой). Краэ отмечает добалтийский характер древнеевропейской гидронимии [89], и, я думаю, этот тезис сохраняет своё значение, имея в виду не столько додиалектный, сколько наддиалектный статус этой гидронимии (выработка различными контактирующими индоевропейскими диалектами общего гидронимического фонда).

В. П. Шмид плодотворно расширил понятие "древнеевропейской" гидронимии до объёма индоевропейской, но он допускает явное преувеличение, стремясь в своих последних работах утвердить идею её центра в балтийском и даже выдвигая балтоцентристскую модель всего индоевропейского [90] [15]; [91; 93, c. 11; 94] [16]. Однако кучность "древнеевропейских" гидронимов на балтийской языковой территории допускает другое объяснение в духе уже изложенного нами ранее. Балтийский (исторически) – не центр древнеевропейской гидронимии (В. П. Шмид: "Ausstlahlungszentrum"), а фиксированная вспышка в зоне экспансии балтов на восток, куда они распространялись, унося с собой и размноженные древнеевропейские гидронимы.

 

Сближение балтов и славян

 

Лишь после самостоятельных ранних миграций балтов и славян стало намечаться их последующее сближение (ср. установленный факт наличия в балтийском раннепраславянских заимствований до окончательного проведения славянской ассибиляции и. е. k' > *c > *s, например, литов. stirna < раннепраслав. *cirna, праслав. *sьrna и др. [95]. Хронологически это было близко к славянскому переходу s > x в известных позициях, который некоторые авторы рассматривают даже как "первый шаг" на пути обособления праславянского от балтийского, что из общей перспективы выглядит очень странно. В плане абсолютной хронологии эти балтославянские контакты (сближения) относятся уже к железному веку (см. выше "аргумент железа"), т. е. к последним векам до новой эры.

Этому предшествовала длительная эпоха жизни праславян в Центральной Европе – жизни, далёкой от герметизма в ареале с размытыми границами и открытом как западным, так и восточным влияниям.  

 

Примечания

1. Подробную характеристику см. [1].

2. См. в кн. [4, с. 115-116].

3. О древней диалектной сложности праславянской лексики см. впервые [27]. Например, слав. vesna, праиндоевропейского происхождения, никогда не было общеславянским, в южнославянском оно отсутствует - см. [28].

4. Имело место прямое отражение вокализма и.-е. *pro-, *ро- > слав, pra-, pa- и преобразование и.-е. *pro-, *рo- > балт. *pra-,*pa-, иначе ожидалось бы регулярное балт. (литов.) *pruo-, *puo-, см. [47, S. 57].

5. См., вслед за О. Н. Трубачёвым, [52].

6. См., вслед за Кноблохом, [54].

7. Естественный вывод об индоевропейской самобытности и большей, сравнительно с балтийским, архаичности славянского глагола, несводимости его к балтийскому состоянию в работе [59], к сожалению не сделан.

8. Автор указывает на глагольную систему финского (один презенс – один претерит) в связи с упрощением системы времени в германском. О финском субстрате теперешнего балтийского ареала см. [67].

9. Ср. литов. Aklezeris, Baltezeris, Gudezeris, Juodozeris, Klevzeris, лтш. Kalnezers, Purvezers, Saulezers и другие сложения на -ezeris, -upe, -upis "финского" типа, ср. Выгозеро, Пудозеро, Топозеро на русском Севере; см. [64, с. 169-171].

10. См., вслед за Студерусом и Френкелем, [73-74].

11. См. с использованием работ О. Н. Трубачёва и др. [73].

12. Отрицание значительного распространения иллирийцев и их соседства со славянами см. [83].

13. См. подробно об этимологии daksa [85]. Автор приводит сближение Будимира эпир. глосс. daksa "море" (вар. dapsa) с zaps "прибой" и именем морской богини Thetis < *Theptis, сюда же алб. det/dejet "море" - как иллир. и догреч. продолжение и.-е. *dheup/b "глубокий".

14. Такие раннеполногласные варианты для нерусских территорий см. [88].

15. Карта – см. с. 11, с. 13 – досадная ошибка: гидронимы Tain в Шотландии и Tean в Англии возводятся автором к *Tania, которое он этимологизирует с помощью слав. tonja "tiefe Stelle im Wasser", но последнее происходит только из *top-nja и к остальным европейским названиями отношения не имеет.

16. Между прочим, балтоцентристскую теорию европейской прародины отстаивал уже Poesche более ста лет назад [3, c. XXXII].

 

Литература

1. Копечный Фр. О новых этимологических словарях славянских языков. – ВЯ, 1976, № 1, с. 3 и сл.  

2. Словник гiдронiмiв Украïни. Ред. колегiя: Непокупний А. П., Стрижак О. С., Цiлуйко К. К. Киïв, 1979.

3. Mallory J. P. A short history of the Indo-European problem. – In: Hehn V. Cultivated plants and domesticated animals in their migration from Asia to Europe (= Amsterdam studies in the theory and history of linguistic science. Series I. V. 7). Amsterdam, 1976.

 4. Moszyński K. Pierwotny zasiąg języka prasłowiańskiego. Wrocław - Kraków 1957.

 5. Lehr-Spławinski Т. О pochodzeniu i praojczyznie Słowian. Poznań, 1946.

 6. Udolph J. Studien zu slavischen Gewassemamen und Gewasserbezeichnungen. Ein Beitrag zur Frage nach der Urheimat der Slaven. (= Beitrage zur Namenforschung. Neue Folge. Beiheft 17). Heidelberg, 1979.

 7. Rudnicki M. O prakołebce Słowian. – In: Z polskich studiów sławistycznych. Seria 4. Językoznawstwo. Warszawa, 1973.

 8. Лер-Сплавинский Т. – ВЯ, 1958, № 2, с. 45–49.

 9. Кипарский В. – ВЯ, 1958, № 2, с. 49.

 10. Vasmer M. Die Urheimat der Slaven. – In: Der ostdeutsche Volksboden. Hrsg. vou Volz W. Breslau. 1926, S. 118–143.

 11. Labuda G. Alexander Brückner und die slavische Altertumskunde.- In: Bausteine zur Geschichte der Literatur bei den Slawen. Bd. 14, I. Fragen der polnischen Kultur im 16. Jahrhundert. Vortrage... zum ehrenden Gedenken an A. Bruckner, Bonn, 1978. Bd. I. Giessen, 1980, S. 23, примеч. 28.

 12. Solta G. Gedanken zum Indogermanenproblem.- In: Die Urheimat der Indogermanen. Hrsg. von Scherer A. Darmstadt, 1968.

 13. Королюк В. Д. К исследованиям в области этногенеза славян и восточных романцев. – В кн.: Вопросы этногенеза и этнической истории славян и восточных романцев. М., 1976, с. 19.

 14. Мейе А. Общеславянский язык. М., 1951.

 15. Patrut I. О единстве и продолжительности общеславянского языка. – RS, 1976, t. XXXVII, cz. I, с. 3 и cл.

 16. Stieber Z. Problem najdawniejszych różnic między dialektami słowiańskimi. – In: I Międzynarodowy kongres archeologii słowiańskiej. Warszawa, IX. 1965. Wroclaw – Warszawa – Krakow, 1968, s. 97.

 17. Порциг В. Членение индоевропейской языковой области. М., 1964, с. 84.

 18. Pisani V. Indogermanisch und Europa. Munchen, 1974, passim.

 19. Polak V. Konsolidace slovanskeho jazykoveho typu v sirsich vychodoevropskych souvislostech. – Slavia, 1973, rocn. XLVI.

 20. Филин Ф. П. О происхождении праславянского языка и восточнославянских языков. – ВЯ, 1980, № 4, с. 36, 42.

 21. Silvestri D. La varieta linguistica nel mondo antico. – AION, 1979, 1, p. 19, 23.

 22. Рыбаков Б. А. Новая концепция предыстории Киевской Руси (тезисы). – История СССР, 1981, № 1, с. 57.

 23. Hirt Н. Die Heimat der indogermanischen Volker und ihre Wanderungen. – In: Die Urheimat der Indogermanen. Hrsg. von Scherer A. Darmstadt, 1968.

 24. Kossinna G. Die indogermanische Frage archaologisch beantwortet. – In: Die Urheimat der Indogermanen, S. 97.

 25. Мейе А. Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков. М.-Л., 1938, с. 59.

 26. Pokorny J. Substrattheorie und Urheimet der Indogermanen. – In: Die Urheimat der Indogermanen, S. 209.

 27. Трубачёв О. Н. Принципы построения этимологических словарей славянских языков. – ВЯ, 1957, № 5, с. 69 и сл.

 28. Popovic J. Les noms slaves de 'printemps'. – Annali [del] Istituto universitario orientale. Sez. lingu. I, 2. Roma, 1959, p. 184.

 29. Polak V. Slovanska pravlast s hlediska jazykoveho. – In: Vznik a puvod Slovanu. I. Praha, 1956, s. 13, 23.

 30. Никонов В. А. – В кн.: IV Международный съезд славистов. Материалы дискуссии. Т. II. М., 1962, с. 478.

 31. Dickenmann Е. – Onoma, 1980, XXIV, S. 279. – Рец. на кн.: Udolph J. Studien zu slavischen Gewassernamen und Gewasserbezeichnungen. Heidelberg, 1979.

 32. Кипарский В. – ВЯ, 1958, № 1, c. 50.

 33. Lamprecht A. Praslovanstina a jeji chronologicke cleneni. – In: Ceskoslovenske prednasky pro VIII. mezinarodni sjezd slavistu v Zahrebu. Praha, 1978, s. 150.

 34. Karaliunas S. – In: Frenkelis Е. Вaltu kalbos. Vilnius, 1969, p. 13.

 35. Соболевский А. Что такое славянский праязык и славянский пранарод? – Известия Отд. Росс. АН, 1922, т. XXVII, с. 321 и cлед.

 36. Pisani V. Baltisch, Slavisch, Iranisch. – Baltistica, 1969, V (2), S. 138-139.

 37. Горнунг Б. В. Из предыстории образования общеславянского языкового единства. М., 1963, с. 49.

 38. Иванов В. В., Топоров В. Н. К постановке вопроса о древнейших отношениях балтийских и славянских языков. – В кн:. Исследования по славянскому языкознанию. М., 1961, с. 303.

 39. Топоров В. Н. К проблеме балто-славянских языковых отношений. – В кн.: Актуальные проблемы славяноведения (КСИС 33-34). М., 1961, с. 213.

 40. Maziulis V. Apie senoves vakaru baltus bei ju. santykius su slavais, ilirais ir germanais. – In: Is Lietuviu etnogenezes. Vilnius, 1981, p. 7.

 41. Мартынов В. В. Балто-славяно-италийские изоглоссы. Лексическая синонимия. Минск, 1978, с. 43.

 42. Мартынов В. В. Балто-славянские лексико-словообразовательные отношения и глоттогенез славян. – В кн.: Этнолингвистические балто-славянские контакты в настоящем и прошлом. Конференция 11–15 дек. 1978 г.: Предварительные материалы. М., 1978, с. 102.

 43. Мартынов В. В. Балто-славянские этнические отношения по данный лингвистики. – В кн.: Проблемы этногенеза и этнической истории балтов: Тезисы докладов. Вильнюс, 1981, с. 104–106.

 44. Schall H. Sudbalten und Daker: Vater der Lettoslawen. – In: Primus congressus studiorum thracicorum. Thracia II. Serdicae, 1974, S. 304, 308, 310.

 45. Schmid W. P. Baltisch und Indogernaanisch. – Baltistica, 1976, XII (2), S. 120.

 46. Mayer H. E. Kann das Baltiscne als Muster fur das Slavische gelten? - ZfslPh, 1976, XXXIX, S. 32 и cл.

 47. Mayer Н. Е. Die Divergenz des Baltischen und des Slavischen. – ZfslPh 1978 AL, S. 52 и cл.

 48. Булаховский Л. А. – ВЯ, 1958, № 1, с. 41–45.

 49. Трост П. Современное состояние вопроса о балто-славянских языковых отношениях. – В кн.: Международный съезд славистов. Материалы дискуссии. Т. II. М., 1962, с. 422.

 50. Бернштейн С. Б. – ВЯ, 1958, № 1, с. 48-49.

 51. Лep-Сплавинский Т. [Выступление] – В кн.: IV Международный съезд славистов. Материалы дискуссии. Т. II. М., 1962, с. 431–432.

 52. Pohl H. D. Baltisch und Slavisch. Die Fiktion von der baltisch-slavischen Spracheinneit. – Klagenfurter Beitrage zur Sprachwissenschaft. 1980, 6, S. 68-69.

 53. Schmalstieg W. Common innovations in the Balto-Slavic consonantal system. – В кн.: IV Всесоюзная конференция балтистов 23–25 сентября 1980 г.: Тезисы докладов. Рига, 1980, с. 86.

 54. Топоров В. Н. Несколько соображений о происхождении флексий славянского генитива. – In: Bereiche der Slavistik. Festschrift zu Ehren von J. Hamm. Wien, 1975, c. 287 и cл., 296.

 55. Топоров В. Н. К вопросу об эволюции славянского и балтийского глагола. – Вопросы славянского языкознания. Вып. 5. М., 1961, с. 37.

 56. Курилович Е. О балто-славянском языковом единстве. –Вопросы славянского языкознания. Вып. 3. М., 1958, с. 40.

 57. Kuriłowicz J. The inflectional categories of Indo-European. Heidelberg, 1964, p. 80.

 58. Kortland F. Toward a reconstruction of the Balto-Slavic verbal system. Lingua, 1979, 49, p. 64 и сл.

 59. Иванов Вяч. Вс. Отражение в балтийском и славянском двух серий индоевропейских глагольных форм: Автореф. дис. на соискание уч. ст. докт. филол. наук. Вильнюс, 1978.

 60. Савченко А. Н. Проблема системной реконструкции праязыковых состояний (на материале балтийских и славянских языков). – Baltistica, 1973, IX (2), c. 143.

 61. Meillet A. Etudes sur l'etymologie et le vocabulaire du vieux slave. 2-e partie. Paris, 1905, p. 201–202.

 62. Эндзелин И. М. Славяно-балтийские этюды. Харьков, 1911, с 1. – Endzellns J. Darbu izlase. II. Riga, 1974, lpp. 170.

 63. Vaillant A. Grammaire comparee des langues slaves. Т. IV. La formation des noms. Paris, 1974, p. 13–14.

 64. Топоров B. Н., Трубачёв О. Н. Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья. М., 1962.

 65. Birnbaum H. О mozliwości odtworzenia pierwotnego stanu języka prasłowiańskiego za pomocą rekonstrukcji wewnetrznej i metody porownawczej. – In: American cotributions to the Seventh International congress of Slavists. Warsaw, Aug. 21–27, 1973, V. I, p. 57.

 66. Pokorny J. Die Trager der Kultur der Jungsteinzeit und die Indogermanenfrage. – In: Die Urheimat der Indogermanen, S. 309.

 67. Prinz J. – Zeitschrift fur Balkanologie, 1978, XIV, S. 223.

 68. Milewski T. Dyferencjacja języków indoeuropejskich. – In: I Międzynarodowy kongres archeologii słowiańskiej. Warszawa, 1965. Wrocław – Warszawa – Kraków, 1968, s. 67–68.

 69. Duridanov l. Thrakisch-dakische Sludien. I. Die thrakisch- und dakisch-baltischen Sprachbeziehungen (= Linguistique balkanique XIII, 2). Sofia, 1969.

 70. Топоров В. Н. К фракийско-балтийским языковым параллелям. – В кн.: Балканское языкознание. М., 1973, с. 51, 52.

 71. Pisani V. Indogermanisch und Europa. Mimchen, 1974, S. 51.

 72. Топоров В. Н. К фракийско-балтийским языковым параллелям. II. – Балканский лингвистический сборник. М., 1977, с. 81–82.

 73. Топоров В. Н. К древнебалканским связям в области языка и мифологии. – В кн.: Балканский лингвистический сборник. М., 1977, с. 43.

 74. Топоров В. Н. Прусский язык. Словарь. I–К. М., 1980, с. 279.

 75. Трубачёв О. Н. Названия рек Правобережной Украины. М., 1968.

 76. Топоров В. Н. Несколько иллирийско-балтийских параллелей из области топономастики. – В кн.: Проблемы индоевропейского языкознания. М., 1964, с. 52. и сл.

 77. Pohl Н. D. Slavisch und Lateinisch (= Klagenfurter Beitrage zur Sprachwissenschaft. Beiheft 3). Klagenfurt, 1977.

 78. Ademollo Gagliano M. T. Le corrispondenze lessicali balto-latine. – Archivio glottologico italiano, 1978, 63, p. 1. и сл.

 79. Трубачёв О. Н. Ремесленная терминология в славянских языках. М., 1966.

 80. Седов В. В. Происхождение и ранняя история славян. М., 1979.

 81. Krahe Н. Die Sprache der Illyrier, I. Teil: Die Quellen. Wiesbaden, 1955, S. 8.

 82. Krahe H. Sprache und Vorzeit. Heidelberg, 1954.

 83. Georgiev V. I. Illyrier, Veneter und Vorslawen. – In: Linguistique balkanique, 1968, XIII, 1, c. 5 и сл.

 84. Трубачёв О. Н. Illyrica. – В кн.: Античная балканистика (в печати).

 85. Katicic R. Ancient languages of the Balkans. Part I. The Hague–Paris, 1976, p. 64-65.

 86. Golob Z. "Kentum" elements in Slavic. – Lingua Posnaniensis, 1972, XVI, c. 53 и сл.

 87. Goląb Z. Stratyfikacja słownictwa prasłowiańskiego a zagadnienie etnogenetyczny Słowian. – BS, 1977, XXXVIII, 1, s. 16 (Warstwa "kentumowa").

 88. Mares F. V. The origin of the Slavic phonological system and its development up to the end of Slavic language unity. Ann Arbor, 1965, p. 24–25, 30–31.

 89. Krahe H. Vorgeschichtliche Sprachbeziehungen von den baltischen Ostseelandern bis zu den Gebieten urn den Nordteil der Adria. – In: Akademie der Wissenschaften und der Literatur. Abhandlungen der Geistes- und Sozialwissenschaftlichen Klasse. Mainz, 1957, № 3, S. 120.

 90. Schmid W. P. Baltische Gewassernamen und das vorgeschichthche Europa. IF, 1972, Bd. LXXVII, S. 1 и сл.

 91. Schmid W. P. Baltisch und Indogermanisch. – Baltistica, 1976, XII (2).

 92. Schmid W. P. Alteuropaisch und Indogermanisch. – In: Probleme der Namenforschung im deutschsprachigen Raum. Darmstadt, 1977, S. 98 и сл.

 93. Schmid W. P. Indogermanistische Modelle and osteuropaische Fruhgeschichte. – Akademie der Wissenschaften und der Literatur. Abhandlungen der Geistes- und Sozialwissenschaftlichen Klasse. Jg. 1978, Nr. 1. Mainz – Wiesbaden, 1978.

 94. Schmid W. P. Das Hethitische in einem neuen Verwandtschaftsmodell. – In: Hethitisch und Indogermanisch. Hrsg. von Neu E. und Meid W. Innsbruck, 1979, S. 232–233.

 95. Трубачёв О. Н. Лексикография и этимология. – В кн.: Славянское языкознание. VII Международный съезд славистов. М., 1973, с. 311.

(Примечание редакции сайта: статья отредактирована и приведена в соответствие с оригиналом; список литературы может содержать некоторые графические неточности относительно изданий на иностранных языках).